Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)


Пасынки (рабочее название)

Сообщений 1 страница 10 из 290

1

Прежде чем публиковать здесь проды, хотелось бы спросить, стоит ли выкладывать кусками уже написанные 2 главы? Так то они на СИ есть...

Отредактировано Елена Горелик (03-04-2017 15:21:23)

0

2

Елена Горелик написал(а):

Прежде чем публиковать здесь проды, хотелось бы спросить, стоит ли выкладывать кусками уже написанные 2 главы? Так то они на СИ есть...

Выкладывайте, прошу Вас. СИ не все посещают.

0

3

Выкладывайте.

0

4

Первая глава

Пасынки.

1.

Треск фитилька, слишком громкий для воцарившейся тишины, прервал ход его раздумий.
Здесь освещают свои дома не светлой магией и не очищенным соком земли, а прогорклым животным жиром или немилосердно коптящим, вонючим маслом. Но откуда здесь возьмётся магия?
Они беглецы, изгои. Жертвы величайшей из несправедливостей. Прямые дети и любимцы богов, изгнанные из родного мира по прихоти негодного собрата, возжелавшего безраздельной власти. Стоит ли жаловаться на коптящий светильник, когда закрыта, заколочена и засыпана неподъёмными скалами дверь, ведущая домой?
Они, бессмертные, считали, что стоит. Если их жизнь не пресекали преднамеренно, то впереди простиралась вечность. Время не имело такого значения, как для смертных навозных червей, по недосмотру богов имевших некоторое сходство с Высшими. Главное – не сидеть сложа руки. Нужно действовать. Ни один мир не может жить без магии – овеществлённой воли богов. Нельзя утверждать, что здесь её нет. Нужно просто доискаться источника и очистить его русло.
И тогда... тогда...
- Благословенный, - воин, судя по его доспеху, принадлежавший к знатному роду, откинул занавеску и низко поклонился. – Твой великий отец пожелал видеть тебя.
«Хвала богам, наконец-то».
Два года в разлуке, в чуждом мире. Тем не менее, отец строго придерживался древних законов, которые повелевали Высшим из Высших демонстрировать своё могущество даже в мелочах. Даже в отношениях между родителями и детьми. Это было мудро. В законе не должно быть исключений ни для кого, иначе какой же это закон? Так, правила...
- Оставьте нас.
У отца чудесный голос. Звучный, красивый. Привычный возвышаться над любым многоголосьем в Совете Высших. Он сам втайне надеялся, что когда-нибудь, быть может, и сам сможет так же покорять подданных и собратьев по Совету завораживающим тембром и идеально подобранными словами... Но почему он сейчас прозвучал так устало? Не болен ли отец?
Воины, беспрекословно повинуясь, бесшумными тенями исчезли из палатки. Из походного шатра. А ведь всего два года назад они покинули бы покои древнего, как само время, прекрасного дворца... Да. Два года...
Богато расшитая занавесь и тень на ней. Всё согласно закону. Колени сами подогнулись, и сами слетели с языка слова безмерного почтения.
- Да пребудет милость богов с тобой, отец, - он склонился перед тенью на занавеси. – Явился я по твоему повелению, едва меня оповестили...
- Поднимись, сын.
Странно. Отец, Высший из Высших, прервал славословие в самом начале.
Что-то не так. Что-то случилось.
- Сядь.
Отцу не прекословит даже распоследний простец, а уж Высшие – и подавно. В особенности если отец – прямое дитя богов, один из первосотворённых, не знавших рождения в боли и муках матери. Он присел на натянутое полотно складного стульчика и с глухо бьющимся сердцем принялся ожидать слова родителя.
- Скольких ты довёл сюда?
- Не более полутора тысяч, отец, - он виновато склонил голову.
- А я – всего четыре сотни, - голос первосотворённого стал глух и слаб. – И это – всё, сын. Никто, кроме нас, не вырвался.
- Неужели эти варвары...
- Да, сын.
- Будь у нас в руках магия, мы бы не понесли потерь вообще. Мы бы привели их к покорности, отец, как привёл их ты и твои первосотворённые братья и сёстры, - он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Прости мою дерзость, отец, но я переполнен гневом.
- Утихомирь свой гнев, пока не поздно.
- Но отец, разве мы не дети и избранники богов?
- Сын, - голос отца сделался тяжким камнем, упавшим на его душу. – Ты до сих пор ничего не понял?
- Что я должен был понять, отец? Что ускользнуло от моего внимания?
- Посмотри на меня, сын.
Одно лёгкое движение руки – и занавесь откинулась. Он застыл в ужасе: неслыханное нарушение древних законов. Первосотворённые, хранившие в своей крови благословение богов, суть величайшая святыня их народа. Видеть их светозарные лица дозволялось далеко не всем. И не всегда. Он мог бы пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда отец являл младшему сыну милость и дозволял видеть своё лицо. Лицо любимого творения богов, хранителей его родного мира. Этот ужас не позволил ему в первые мгновения понять, что произошло. Что переменилось в отце. Но когда до него дошло, в чём заключалась перемена, он понял, что до сих пор не имел понятия об истинном значении слова «ужас».
Он едва не закричал.
Отец, всю вечность, прошедшую со дня сотворения, выглядевший юным и прекраснейшим из детей богов, за два местных года изменился до неузнаваемости.
Перед ним стоял старик. Седой, с изборождённым морщинами лицом и угасшими глазами. Невозможно было поверить, что всего два года назад эти блеклые глаза излучали свет предвечных звёзд, а лицо, в несказанной милости явленное лучшим ваятелям мира, служило образцом для обличия храмовых статуй.
Божественный свет покинул отца, перед которым он не только преклонялся, но которого искренне, по-сыновьи, любил.
- Отец... Ты болен, отец?
- Да, я болен, - слабо кивнул этот древний старик, эта жуткая тень былого величия. – Эта болезнь называется «старость», и от неё нет лекарства.
- Кроме силы богов, нас сотворивших, - он начал приходить в себя, и мысли заметались вокруг возможных способов исцеления родителя. – Нам нужно вернуться.
- Дверь в наш мир закрыта наглухо, сын.
- Значит, нужно найти другую дверь.
- Её не существует.
- Но...
- Ты младший, мой сын. Ты не был посвящён... – старик тяжко опирался на тщательно оструганную палку. – Иначе знал бы, что из нашего мира ведёт множество дверей в миры иные, но из тех миров в наш ведёт лишь по одной... Узурпатор, изгнав нас в этот мир, позаботился, чтобы никто не вернулся и не оспорил его власти... Я вижу, как загорается в тебе огонь гнева. Погаси его, пока он не сжёг тебя изнутри, сынок. Смирись. Выхода нет. Мы навечно заперты в мире, куда не достигает свет наших богов. Здесь нет их власти... Наши боги суровы, но справедливы. Они никого не наказывают просто так, для развлечения. Если они допустили подобное, значит, мы чем-то провинились перед ними.
Старик склонил седую голову.
- Я в смятении, отец... Что же нам делать? Там, на западе, нас убивают, как диких зверей. Я едва успел увести четыре знатных семейства и их рабов. Прочие либо не поверили мне, либо отстали в пути... и были перебиты, отец. Перебиты – и кем! – он, забывшись, вскочил на ноги. – Людьми! Смертными скотами, на которых мы сами охотились!..
- Сын, - отец устремил на него взгляд тусклых водянистых глаз. Стариковских глаз. Так могла бы смотреть сама вечность, если бы имела лицо.
- Прости, отец.
- Этот мир принадлежит людям, сын, - слова старика были не менее тяжелы, чем взгляд. – Здесь либо никогда не было альвов, либо, в отсутствие магии, они давным-давно вымерли.
- Либо были истреблены!
- Либо были истреблены, - кивнул отец. – Глядя на то, что происходит, охотно верю. Но это мир людей, и здесь правит их бог, не менее суровый, чем боги нашего мира. Если мы хотим выжить, нам следует ему поклониться, принять его власть. Быть может, тогда он пощадит... хотя бы вас, молодых.
- Поклониться богу людей? – гнев снова вспыхнул в его душе и глазах. – Богу двуногого скота? Но даже люди не поклоняются богам своих коз и овец!
- Сын!
Отец гневался, и это всегда было страшно. Даже сейчас.
Он упал на колени и склонил голову.
- Мы были бессмертны лишь потому, что это позволяли наши боги, - голос отца внезапно окреп. – Я открываю тебе тайну раньше положенного срока, чтобы предостеречь тебя от совершения непоправимой глупости. Я не открыл бы тебе ни эту тайну, ни своего разрушающегося лица, если бы ты был способен без этого уразуметь всю глубину катастрофы, постигшей наш народ... Мы были бессмертными, сын, но более таковыми не являемся. Благодать богов не осеняет нас. Теперь мы такие же смертные, кого ты в гордыне именуешь двуногим скотом. А ведь они тоже творения богов, как и мы. Ты ведь знаешь, что порой родители почему-то отдают свою любовь лишь одному ребёнку, обделяя прочих своих детей. Людям всего лишь не повезло.
- Но это тоже было тайной, ведомой лишь Высшим из Высших... Почему, отец?
- Потому что с богами не спорят, - ответил старик. – Если они выделили нас среди прочих своих творений, значит, так было справедливо. Теперь всё иначе.
Он так сжал кулаки, что не только костяшки пальцев побелели, но и ногти впились в ладони, раня их.
- Поклониться богу этого мира, богу людей... Припасть к подножию его престола, вымаливая толику благодати... – просипел он, едва сдерживая слёзы бессилия. – Что если его справедливость такова, как и справедливость наших богов? Что если люди этого мира – его возлюбленные дети?
- Если это так, мы исчезнем, - прозвучал женский голос. Ровный, без признаков какого-либо движения души. И – надтреснутый, как у презренной людской старухи.
«Мать!»
Смотреть на руины её некогда прекрасного лица не было никаких сил, и он, наконец дав волю слезам, припал к её ногам, целуя драгоценный шёлковый подол платья.
- Мать...
- Не надо плакать, мой мальчик, - пусть и надтреснутый, но всё ещё любящий, голос матери наполнился нежностью. – У нас с отцом была вечность. У нас есть ты, наш последний выживший сын. У нас ещё есть немного времени, чтобы порадоваться твоим детям. Разве это не справедливо?
- Это несправедливо! – вскричал он, рыдая и поливая слезами расшитые туфельки матери. – О, мама, если бы ты только знала, как это несправедливо – расставаться с вами!
- Терять родителей больно, - со вздохом проговорил отец. – Уж кому это знать, как не нам... Встань, сынок. Встань и выслушай нашу волю... если она для тебя ещё что-то значит.
Слова отца были обидны, но он стерпел. Как творения не спорят с богами, так и дети не должны спорить с родителями. А он и так сегодня провинился.
- Мы с матерью посылали гонцов к правителям этой страны, и получили ответ, - голос отца снова возвысился до своего прежнего величия. – Нам дозволено жить во владениях человека, именуемого его подданными царём. Но прежде мы должны поклониться человеческому богу и принять его учение. Это не условие царя людей, это моя воля, и ты её исполнишь, даже если мы умрём в пути. Для того я и просил прислать сюда одного из Предстоящих у Престола, чтобы он пояснял нам основы людской веры. Пока доберёмся, изучим... Поклянись исполнить мою волю, сын.
- Клянусь, отец, - склонился он. – Клянусь именами сотворивших нас.
- И именем бога этого мира тоже клянись, - тихо проговорила мать. – Люди уверяли, он милостив к тем, кто чтит его.
- Именем бога людей – клянусь, - ещё тише проговорил он. – Да осенит он нас своей благодатью.
Тихий треск фитилька почему-то заставил его вздрогнуть. Откуда-то явилась и не торопилась покидать голову мысль, будто в их беседе незримо присутствовал некто четвёртый. Услышал, что нужно, и удалился в своё неведомое.
Чужой мир. Чужой бог. Чужие законы.
Но здесь им предстояло жить и хранить то, что осталось от народа. А осталось очень и очень немногое.

- Глянь-ка, идут!
- И впрямь идут. Ишь ты, как паломники – пешком.
- А как им ещё идти-то? Знать, не просто грехи замаливать – креститься идут...
По яркому голубому небу пробегали тучки. Выныривая из-за них, солнце вспыхивало, как умытое, золотя купола. Денёк выдался на загляденье. Теплынь какая. Кабы не зябкий ветерок, так и вовсе было бы лето красное.
На берегу реки, изогнувшейся дугой, под самой стеной соорудили нарочитый помост, устеленный персидскими коврами.
- Глянь-ка, сам владыко!
- Сам Феофан!
- Чорт эдакий...
- Сам ты чорт! Рожу в бородищу спрятал? А ну-ка вынь!
- А ну тихо вы! В холодную захотели?.. Вона, идут сюда ужо!
Треуголки солдат мелькали по краям толпы, но в сторону забияк покуда никто не шёл. Однако смутьяны притихли. Никому не хотелось томиться в холодной, хоть бы и за дело. Тут и без драки было на что посмотреть, право слово.
Шёл креститься некий пришлый народ, просившийся под руку государя. Не всякий день такое случается.
- Эвона как... Старинушки-то ветхие, ноги едва тянут, а царями глядятся.
- Кто? Где старинушки?.. А, вон те, что впредь своих людишек идут?
- Да царями они, видать, и были. Народишко-то каков, гляньте, люди. Чудной народишко!
- И немцев я видал, и арапов, и татар, а таковских – не, не видал. Ишь ты, пригожие какие!
- Девки – да, загляденье... Эх-х, было б мне годков на десять поменьше...
- Что – девки? Как бы наши девки по их парням сохнуть не начали...
- Ухи-то, ухи у них какие! Как у котов!
Звонкий мальчишеский голос ввернулся в гомон толпы, породив волну смешков. И впрямь, народишко чудной. Обликом пригожи, как ангелы, а уши и впрямь котовские. Как бы не прилепилось к пришлецам прозвище.
Старики, дед и бабка в шёлковых рубахах до пят, встали у самого берега, лицами к помосту, где разместилось священство. Народец ушастый – тыщи две пришлых, не более – встал за спинами своей знати. А затем все разом, будто приказал кто, опустились перед помостом на колени...

...Этот человек с омерзительно заросшим волосами лицом, но в богатой одежде Предстоящего. У него умные и недобрые глаза.
Люди зовут его Владыкой. Точно так же, как альвы звали Владыкой Предстоявшего у престола своих, родных богов.
Выходит, есть что-то неизменное во всех мирах. Это внушало надежду.
Самой невыносимой была клятва верности владетелю этой страны. Человеку. Смертной твари, которую его с детства учили презирать. Но отец прав. Теперь они такие же смертные, как и люди, да, к тому же, ещё и единоверные им. Трудно будет к этому привыкнуть. Трудно, но возможно.
Отец и мать в мудрости своей смирились с неизбежным. А он кто такой, чтобы оспаривать их выбор?
Они все, и высокородные, и простецы, клялись в верности царю людей, но клятву эту давали всё-таки не смертному, а богу. Своему новому покровителю. Целовали символ своей новой веры – крест с изваянием распятого на нём человека-бога. Станет ли он им приёмным отцом, или они обречены быть нелюбимыми пасынками?
Время покажет. Хотя никому теперь не ведомо, сколько им отпущено. Столько же, сколько людям? Больше? Меньше?
Только Ему это ведомо. Отцу и хранителю этого мира.
Яркое солнце бросило свой благой луч, осияв и согрев дрожавший от холодного ветра мокрый народ и берег реки, из вод которой они выходили, получив новые имена. И, если его не подвёл тонкий слух, собравшиеся вокруг подданные царя людей восприняли это как благой знак.
Им лучше знать.

***

Здесь было... странно.
Здесь мир выглядел так, словно был отражением в серебряном зеркале, уже тронутом патиной времени. Не было резких теней и яркого, острого света, как в степях и южных влажных зарослях родины, куда изредка ходили дружины смельчаков-альвов. Но не было здесь и прозрачно-зелёного, пронизанного солнечным золотом, хрусталя родных лесов.
Матовый, приглушённый свет. Тёмная вода реки и мрачноватые тусклые блики на волнах холодного даже в разгар лета моря, на другом берегу которого, к тому же, обитают враги.
Зачем государь расположил здесь свой дворец для отдыха? Да и то, назвать этот одноэтажный курятник дворцом – значит безмерно ему польстить.
И всё же эта северная красота не лишена гармонии. При наличии запаса дров и хорошего тёплого дома здесь может быть даже уютно.
Зато человеческая мода вызывала у него приступы зубной боли. Какими смешными выглядели люди в этих кафтанах из грубого сукна, в обтягивающих коротких штанах и ужасных чулках. Какими нелепыми смотрелись накладные волосы, завитые и уложенные в уродливые причёски. А головные уборы... Кошмар. Вкус утончённого альвийского князя был оскорблён зрелищем людей, пытавшихся перещеголять павлинов. Чувства меры не знал никто, даже женщины. Впрочем, ни слова о человеческих женщинах, чтобы даже тень помысла об этих наштукатуренных, побитых оспой уродках не оскорбила звёздной красоты альвийских дам.
Сам-то он предпочитал носить одежды Высших. Длинные, шёлковые, и без излишеств. Изящной вышивки вдоль воротника и манжет вполне достаточно.
Был, впрочем, один штрих, выгодно отличавший местных людей от их сородичей с запада. Эти хотя бы моются.
- Михайла Петрович, князюшка! Прости дурака, припозднился я!
«Человек с двумя лицами» - так отец поименовал одного из приближённых государя. Эта жизнерадостная улыбка, эти чистые, как у ребёнка, глаза, эти располагающие к себе простоватые манеры и демонстрируемая готовность понять, простить и забыть – маска, снимаемая лишь изредка, по необходимости. Притом, отличить маску от лица дано было далеко не всем. Князь, впрочем, и сам владел этим искусством. Радостная, но сдержанная улыбка, учтивый поклон. И пусть «человек с двумя лицами» гадает, какие мысли на самом деле одолевают его собеседника.
- Александр Данилович, доброго вам вечера, - князь сам знал, что его познаний в русском языке хватает только более-менее правильно складывать фразы, но акцент у него по сей день хуже, чем у немца. – Поверьте, я совсем недолго ждал. Однако же чем была вызвана ваша задержка?
- Всё дела государевы, Михайла Петрович, всё они, - человек рассмеялся, показав отменно здоровые белые зубы. – Пошли, князюшка, прогуляемся бережком. А тут пока к приезду Петра Алексеича пускай всё готовят.
- Я беру на себя смелость испросить аудиенции у государя императора, - как можно учтивее проговорил альв. – Примет ли меня Пётр Алексеевич?
- Дело какое к государю? – человек чуть сузил глаза.
- Дело спешное и касается его лично, друг мой Александр Данилович. Я исполняю волю моего высокородного батюшки.
- Что ж, отчего б ему крестника-то не принять? Примет, - пообещал двуличный. – Дело спешное, говоришь? Ну, ну.
К самому урезу воды было не подойти: сплошной битый камень. Конечно, при большом желании можно было бы пройти и там, но это уже будет не прогулка. Тем более, что целью было не любование матовой водой северного моря, почти не отражавшей солнца, а разговор. Серьёзный разговор, обещавший отразиться на судьбе альвийского народа в этом мире. Неприметной тропинки, бежавшей вдоль кромки леса, для этого достаточно.
Князь поднял лицо к небу. И без того тусклое солнце затягивалось тоненькой кисеёй облаков, предвещавшей дождь. К вечеру должен пойти, вряд ли раньше. Альвы не любили холодных дождей.
На его груди тускло блеснул маленький золотой крестик.

Хитёр и умён, бестия. Да ещё ласков, будто кот. Так и мурлычет, так и ластится. И не поймёшь, то ли сметану твою сожрать хочет, то ли закогтить. Полгода всего, как обосновался, и по-русски говорит через пень-колоду, а уже стелется, дорожку к Петру Алексеичу натаптывает.
Ишь ты, пригож да долговолос, как девка. Глаза зеленющие, ушки острые, ступает неслышно, голосок вкрадчивый – ну точно котяра. Однако же и он, князь Меншиков, не мышь, чтобы на зуб попадаться.
- Многие умения моего народа остались там, за гранью миров, - мурлыкал остроухий, забавно коверкая слова. – Однако же искусство врачевания осталось при нас. Множество трав, здесь произрастающих, нам известны, равно как и их свойства. Смею вас заверить, друг мой, мы знаем о травах куда больше вас, и способны применить их...
- ...как во благо, так и на пагубу, - понимающе кивнул Данилыч. – Пагубы у нас своей хватает. Ты о благе говори, князюшка, да ещё о том, чем ручаться станешь. Не печника, чай, лечить вздумали, а самого императора.
- Ручательством станут жизни моих детей, - мягко проговорил котяра, прикрыв глазищи. – Мы предвидели это, и я приехал в Петербург с семейством.
- Исполняя волю твоего почтенного батюшки, не так ли, Михайла Петрович?
- Род Таннарил готов принести пользу новой родине и государю, и ответить жизнью, если причиним вред. Мы знаем, чем рискуем... Вы тоже знаете, Александр Данилович, - добавил альв после короткой паузы. – Откровенно сказать, ваше благополучие зиждется на дружбе с государем. Не станет Петра Алексеевича – вам тоже придётся ...как это говорят ...не сладко.
- О чём ты, князь? – Данилыч не любил, когда кто-то даже намекал на подобный исход, а тут в лоб. Но – улыбаться, улыбаться прямо в наглые кошачьи глаза! – Ведомо ли тебе, каковы титулы мои?
- Всё, что дано, может быть и потеряно, и отнято недоброжелателями. А их у вас куда больше, чем вы думаете. Я надеюсь, что общие интересы, - он так и сказал: «общ-ч-ие», - сделают нас если не друзьями, то союзниками. Сколько Пётр Алексеевич проживёт на кровопусканиях Блюментроста? Год? Два? Это крайний срок – два года, и то если ничто не усугубит его болезней. Мы тоже не обещаем государю вечной жизни, однако способны дать ему ещё десять-пятнадцать лет. Подумайте над этим, друг мой. Ещё самое меньшее десять лет могущества, а там – кто знает?
Мягко стелет князюшка. Кабы жёстко спать не довелось.
- Подумаю, - тем не менее, ответил Данилыч. – И Петру Алексеичу о тебе нынче скажу, буду просить, чтоб к себе допустил. Но смотри, князь. За вред сам знаешь, чем ответишь. Но и коли получится там у вас с этими травками да грибочками, жди милостей великих. Да в милостях царских купаясь, не забудь, благодаря кому их получил.
- Не забуду, Александр Данилович, - альв тонко, со смыслом, улыбнулся. – У меня хорошая память.
Мягкий, будто котишка на печи. А глаз змеиный, вот те крест. Ох, придётся хлебнуть лиха с этими молодцами. Коли не врут, то дома у них жизнь вечная на земле была. А нрав – при дворе короля французского и то нравы милосерднее. Старому князю веков поболее, чем ему годков будет, и бог знает, сколько от роду его сыночку. Тут, сотнями лет одни и те же рожи при батюшкином дворе видя, да зная, что у каждого кинжал за пазухой, и рехнуться недолго.
Ну, да ладно, мы тоже не лыком шиты и не лаптем щи хлебаем. Коль от пирожника до князя поднялся, да родовитые по сей день не сожрали, и сами чего-то можем.
- Вот и славно, князюшка, - добродушно посмеиваясь, проговорил Данилыч. – Коли ко мне по-доброму, так и я всегда добром отплачу, в долгу не останусь. Ибо, как сказал господь, и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.
Князь неожиданно улыбнулся – светло, радостно – явив отменно белые зубы с длинноватыми, как для человека, клыками.
- Забавный случай хочу вам рассказать, друг мой Александр Данилович, - почти пропел он. – Недавно мой старший сын, крещённый именем Роман, вознамерился испытать веру отца Ксенофонта, наставлявшего наше семейство в грамоте русской и богословии. Он подошёл к святому отцу и ударил его по правой щеке, сопроводив сие цитатой из Священного писания: «Но кто ударит тебя в правую щёку твою, подставь левую». На что отец Ксенофонт ответил ему таким же ударом, и тоже привёл слова из Библии, но о мере.
- Вот это по-нашему, - рассмеялся Данилыч, едва удержавшись, чтобы не похлопать альва по плечу. – Иной раз, коли для дела нужно, так и пощёчину стерпишь, но и то бывает, что терпеть никак не можно. А что же семейство твоё?
- Должен признаться, отцу это понравилось. Мой высокородный батюшка сказал, что милосердие, несомненно, есть добродетель, однако добродетель – как лекарство. Потребляя его без меры, недолго отравиться. Как видите, друг мой, кое в чём у нас с вами имеется совпадение во взглядах.
Лес тут невеликий и нежаркий, птичек не слыхать... ежели не считать одну остроухую птичку. Ишь, расщебетался, будто давно свой в доску. Нет, голубчик, своими у нас не так становятся. Дела, дела потребны, а ты только языком мелешь. Докажи сперва, что не нахлебники вы, не немчура поганая, что только и мечтает русских с престола российского спихнуть и самолично там усесться. Дома-то, небось, царствами вертели как хотели, а тут самим головы склонять приходится. Чтоб таковские, да не мечтали былое могущество возродить?
Повозрождайте мне, только дёрнитесь. Резня немецкая вам раем покажется. Нет у вас силы. Была бы – и немцев бы в лепёшку раскатали, и на нас бы уже зубы точили. Коли так, то менять сие положение – бессильных перед сильными – не стоит. Эти своим былым величием помаются, да перемрут со временем. А дети и внуки их тут, на Руси, вырастут. Форма ушей, в конце концов, не так уж и важна, главное, чтобы духом русскими стали.
Но в глаза – дружелюбие и гостеприимство. Или не учены мы политесам разным?
- Добро, князюшка. Сказал – буду просить государя об аудиенции – значит, буду просить, - и тон дружеский, и взгляд простодушный – всё как по-писаному. – О прочем уже говорено, повторять не стану... Да, а кто у вас лекарем-то?
- Никто не сравнится в искусстве врачевания с моей высокородной матушкой, - с почтением выговорил альв. – Я знаю, что у вас принято обучать лекарскому искусству только мужчин, но у нас не так. Лишь знатным женщинам дозволено исцелять раны и изгонять болезни. И это привилегия, коей многие безуспешно добиваются.
- Вот оно как... Ну, да ладно, князь. Счастлив буду предстать перед вашей почтенной матушкой, когда вы соизволите принять меня.
- Мы здесь гости, Александр Данилович, - учтиво ответил остроухий. – Вы – хозяева.
- Плохо, что вы до сих пор гости, князь, ой, плохо, - Данилыч доверительно понизил тон. – Коль пришли под руку государя нашего, так и обживайтесь. Не в гостях вы, а дома отныне.
Если его не подвели ни глаза, ни нутряное чутьё битого царедворца, эта фраза отчего-то смутила альва. По-настоящему смутила, без притворства. На миг из-под маски мурлычущего, ластящегося кота, норовящего добраться до миски со сметаной, проглянуло его настоящее лицо. И на лице этом было написано недоумение.

Как это может быть?
Как эта страна ещё существует, а народ не вырезан до последнего человека?
Взять и ...принять, как своих, невесть откуда взявшихся пришлецов неведомого нрава, с неизвестным, возможно, тёмным прошлым? С непонятными планами на будущее?
Кто эти люди? Неужели они не понимают элементарных основ выживания? Чужое, по возможности, следует уничтожать, иначе оно уничтожит тебя.
Но Россия существует, народ никуда не делся, с соседями воевали – с переменным успехом, но по итогам не так уж и неудачно.
Остаётся предположить, что либо соседи ещё наивнее самих русских, во что после немецкой эпопеи верится с трудом, либо он так и не понял главного...
Чего именно?
Нужно непременно доискаться, уразуметь. Непонятное тоже пугает. Уничтожить его не представляется возможным – русские уж точно не поймут такого утончённого альвийского юмора, и их слишком много – а, следовательно, нужно понять. Хотя бы попытаться.
Князь быстро принимал решения, и глупо было бы откладывать реализацию в долгий ящик, раз уж он беседует с одним из самых высокопоставленных людей государства.
- Друг мой, - самым мягким тоном, какой был возможен, проговорил князь. – Не откажите в одной маленькой любезности... Видите ли, мой младший сын с раннего возраста проявлял склонность к военному делу. Нельзя ли поспособствовать...
- Да отчего ж нельзя? Можно, - не дослушав, ответил человек. – Приводи мальца, князюшка. Поглядим, куда его – в полки али на флот. Годков-то сколько ему будет?
- Двенадцать по вашему счёту. Но наши дети взрослеют раньше.
Если не он сам, так сын дознается, в чём тайна этого народа.
Быть может, в постижении этой тайны заключается секрет выживания альвов в новом мире. Но... Это означает коренной слом ставших привычными за тысячелетия порядков. Справятся ли они с такой бедой?
Должны. Иначе вымирание и небытие.
Князь внезапно поймал себя на том, что умудряется параллельно своим невесёлым раздумьям ещё и мило беседовать с князем людей, ближним царедворцем государя, нахваливая сына. Араниэль, почему-то крещённый именем Василий – милое дитя. Альвы действительно взрослеют раньше, и в свои двенадцать он выглядит, как четырнадцатилетний человек. Но сопоставим ли с внешностью его умственный возраст, неизвестно. На родине альвы, так уж сложилось, не сравнивали себя с людьми. Здесь, видимо, придётся, и в чью пользу выйдет сравнение, ещё неизвестно.
Солнечные лучи пронизывали кроны высоких деревьев... Странный свет. Словно золото зачем-то покрыли тоненьким слоем серебра. Это красиво, но это непривычно. Чужое небо, чужое солнце.
Чужая земля, которая, хотят они, или нет, должна стать родной. Просто потому, что нет выбора.
Но если раньше при мысли об этом на князя нападала тоска, то сейчас что-то неуловимо изменилось. Что именно? Он пока не мог это уразуметь.

Если не знать, что это царский кабинет, и не догадаешься.
Простая мебель, простой стол, покрытый сукном, бронзовая, с тонкой серебряной отделкой, чернильница, несколько перьев и исчёрканных бумажных листов.
Всё, если не считать пары незамысловатых канделябров, в которых в преддверии вечера стояли свежие восковые свечи, да коробочки с резаным табаком. Простая моряцкая трубка уже исходила дымком в руках высокого худощавого человека в мундире офицера Преображенского полка. Треуголка лежала на подоконнике.
- ...Так и живут в Измайлове, как цыгане, табором, государь.
- Пусть поживут, освоятся. А я потом решу, куда их... Испоместить знатных поближе, или на рубежах селить.
- Иные, мин херц, уже на службу просятся.
- Которые просятся, тех ко мне, экзаменовать стану. Поглядим, на что способны.
- Один из них здесь, Пётр Алексеич. Примешь?
Острый взгляд государя не вязался с одутловатым, болезненным лицом землистого цвета.
- Кто?
- Князь ихний, твой крестник.
- Чего хочет? Только службу предложить, или ещё что?
- Насчёт ихней медицины поговорить. Ведь болеешь ты, государь.
- Мне одного клистира ходячего пока хватает, - набычился вышеназванный.
- Осмелюсь доложить, мин херц, однако крестьяне измайловские уверяют, будто по первой альвы сильно недужили. А старая княгиня их травами лечила. Бывало, что поднимала едва ли не с одра смертного. Также говорят, будто и мужиков окрестных травами пользовала. Досель не помер никто... Я-то, Пётр Алексеич, за ушастыми в четыре глаза гляжу, как ты и велел. Бабы у них травницы знатные, куда там нашим.
Снова взгляд – на сей раз не острый, а насмешливый. Облачко табачного дыма, на миг затуманившее и лицо, и обычный офицерский камзол, предпочитаемый государем вперёд всех прочих одежд.
- Ладно. О бабах альвийских и их познаниях успеем поговорить. Одними травами, говоришь, лечат?
- Да бог их знает, одними ли травами. Ты лучше у князя сам спроси.
- Приму я твоего князя, приму, - усмехнулся император, снова пыхнув трубкой. – А ты за дверью постоишь, послушаешь. После скажу тебе, что делать... Ну, зови альва.

В отличие от одеяний придворных, вызывавших у утончённого князя чувство глубокой брезгливости, одежды военных ему нравились. Удобно. Короткие, не тесные штаны, высокие сапоги, камзолы без излишних украшений, шляпы с подогнутыми треугольником полями, широкие пояса, либо кожаные, либо из цветной материи, перевязи с подвешенными к ним узкими мечами. Такое и он бы не постеснялся надеть, тем более, что сам государь редко одевается иначе. Что отличает верноподданного от недобросовестного царедворца? Именно желание следовать примеру господина. Князь искренне не понимал, почему многие известные ему придворные не желали оставлять предосудительной и безвкусной роскоши, отговариваясь чем-то вроде: «Таково в Европах ходят, и нам не зазорно». Стоимость наряда какого-нибудь модника, на взгляд князя, превышала всё разумное, и это при том, что его собственные парадные одеяния при всей благородной простоте ценились дороже полного доспеха воина. Не говоря уже о платьях и украшениях жены. Люди же могли ради мишурного блеска грубо огранённых бриллиантов продать или заложить ростовщикам истинную ценность – родовое имение со всеми холопами.
Что это? Следствие осознания людьми временности пребывания в этом мире? И, если альвы тоже стали смертными, не поразит ли их та же душевная болезнь?
Тем не менее, простота государя в облике и общении не только подкупала, но и давала надежду, что бессмысленное расточительство может быть обуздано.
- Государь, - князь склонился, опуская взор. Здесь тоже считали, что негоже дерзко пялиться на господина – хоть и с трудом в альвийской голове помещалось, что господином можно называть человека.
- Здорово, крестник, - тон государя показался ему доброжелательным, но усталым. – Садись, поговорим.
Император – таков основной титул государя – указал черенком прокуренной трубки в сторону обитого шёлком стула, и только сейчас до князя дошло, что комната пропитана табачной вонью. Видимо, удар по обонянию был настолько силён, что тело отказалось воспринимать запахи вообще. Вот что категорически не нравилось князю, так это пристрастие государя к курению табака. Мало ему длинного списка уже имеющихся болезней, обязательно надо усугубить?
Но с господином не спорят. Мысли господина можно лишь незаметно, исподволь направить в нужное русло. Умение, отточенное веками, и сейчас должно послужить на благо жалких остатков народа.
Князь аккуратно присел на предложенный стул. На самый краешек, дабы и государя не оскорбить, и приличия соблюсти.
- Рад видеть тебя, крестник, - прогудел император. – Ну, рассказывай, каково вам в России-матушке живётся.
- Милостью государя, мы не обделены самым необходимым, - учтиво проговорил князь, всё ещё не осмеливаясь смотреть на того, кого сам признал господином. – Мы не теряли времени, изучали язык, нравы и обычаи ваших подданных, а также деревья и травы во всей округе. Мы считаем, что теперь способны служить и приносить пользу ...нашему новому отечеству по мере отпущенных нам сил и способностей.
- Похвальное желание, - кивок государя князь уловил тем периферийным зрением, которое у альвов развито лучше, чем у людей. – Слышал я, будто лучники ваши бьют без промаха не со ста шагов, как татары, а с пятисот и более.
- Это правда, государь.
- А из ружей кто стрелять выучился?
- Ружья, государь, мы также изучили. Но той меткости и дальнобойности, какие свойственны нашим лучникам, стрелкам достичь не удалось.
- Дело нехитрое, освоите. Чем ещё похвастаешь, князь?
Альв тонко, едва заметно улыбнулся.
- Моя высокородная матушка нашла, что травы и деревья в окрестностях Москвы и немного южнее не отличаются от тех, к каким мы привыкли. Отвары и мази, приготовленные ею, исцеляли почти так же, как изготовляемые ею ранее, притом не только нас, но и наших соседей-людей, - произнёс он, стараясь мелодично выпевать слова – так менее заметен акцент. – Матушка исцеляла многие болезни, как у детей, так и у стариков. Незадолго до моего отъезда ей удалось излечить пожилую женщину монашеского звания, страдавшую камнями в почках...
От того, как ёрзнул в кресле государь, стало почему-то страшно. Разумеется, многоопытная мать с первого же взгляда определила большую часть недугов императора Петра Алексеевича, и всё время пребывания в Измайлово под предлогом благотворительности отрабатывала на местных крестьянах навыки лечения именно этих болезней. Опыты были успешны: люди не только выжили, но и пошли на поправку, всячески славословя княгиню-целительницу. Последнее было весьма кстати, слухи до государя должны были уже дойти. Теперь самое время деликатно предложить свою помощь государю. Но князь боялся. Он не настолько хорошо знал людей, чтобы быть уверенным в их реакции.
Если государь оскорбится, не сносить альвам голов.
- Говори уже прямо, без увёрток, - хмуро проговорил император, выпустив ртом облачко вонючего табачного дыма. – Что матушка твоя лекарка знатная, мне донесли уже. Что меня хвори одолевают, о том тебе самому доносили. Коли так, то лечите. Хуже Блюментроста, небось, не сделаете, раз у вас даже хворые монашки выздоравливают.
В последних словах князь уловил тень насмешки, но не смог понять, к чему или кому она относится. Потому предпочёл сделать вид, будто вовсе её не заметил.
- Что ещё скажешь, крестник?
- Отец просил соизволения принять его, - с секундной задержкой ответил князь. – Говорит, что до зимы не доживёт, и мечтает в последний раз повидать вас, государь.
- Батюшка твой, Князь Пётр Фёдорович, весьма разумен, и собеседник приятный, - кивнул император. – Сколько ж ему лет на самом деле?
- Мы не вели счёт годам, государь, это было нам не нужно, - князь сам понимал, что его ответ прозвучал косноязычно. Горло стиснула жалость к отцу, а душу ранила предстоящая скорбь неизбежного расставания. – Со времён сотворения минуло три эпохи, и каждая длилась несколько тысячелетий по вашему счёту. Отец мой и матушка явились в самом начале. Мои братья и сёстры были рождены ими с разницей в три-четыре тысячи лет, а всего у родителей нас было шестеро. Я младший и последний выживший сын, мне всего лишь около семисот лет.
- Всего лишь... – хмыкнул государь. – Как я понимаю, с долголетием у вас тут не сложится. Кабы не вышло, что стали вы вровень с нами по годам.
- На всё воля господня, государь, - князь уже знал этот универсальный ответ на любые неприятные вопросы и при любых двусмысленных ситуациях.
- И то верно. Все под богом ходим, и мы, и вы... Вот что, Михайла Петрович, крестник. Вези сюда семейство своё. Прямо сюда, в Петергоф, не надейся на Алексашку. Этот вас в клоповнике поселит, обдерёт дочиста, да так дело повернёт, что ещё благодарить за милость будете. Комнаты в Большом дворце велю выделить, не здесь, не в Монплезире, - государь сморщил лицо в ехидной усмешке. – Вижу, не по нраву тебе Монплезир. Так на всех не угодишь. В Монплезире ассамблею учинять станем. Призову знатных персон да послов иноземных, тут вас и представим, яко подданных наших... Или не стоит послов звать, князь? А? Что у вас там на самом деле с немцами вышло?
Вопрос – неудобнее не придумаешь. Универсальный ответ не поможет, а говорить правду ой как не хочется.
Нужно ли государю России знать, что альвы, едва выйдя из врат миров, без предупреждения напали на ничего не подозревавших людей? Придётся рассказывать ему не только это, но и причину такого поступка. Что альвы изначально видели в людях не более, чем дичь, и не считали вырезанные дочиста посёлки чем-то предосудительным. Кто же знал, что это не просто мир людей, но мир, где люди многочисленны и хорошо вооружены?
- Молчишь, - государь верно расценил повисшую в кабинете тишину. – Можешь не говорить, знаю я, что у вас там вышло. Писали мне и собратья мои, государи германские, и послы наши. Немцы – народ неласковый, коль их разозлить да сплотить, жди беды. Крепко же вы их обидели, раз народец ваш за два года вдесятеро уменьшился.
- Ваше величество, Пётр Алексеевич, - виноватым тоном проговорил князь. – Не ведали мы, куда явились, от врагов смертельных спасаясь, во всём живом и неживом видели угрозу. Со страху напали, полагая встреченных людей также врагами, и, сами того не ведая, сделали их таковыми. Виновны, государь.
- За вину вашу теперь я в ответе, коль под свою руку принял, - жёстко ответил император. – Немцы крик поднимут. Сила наша в Европе ведома, небось, не полезут воевать. Но ковы строить и гадости говорить им никто не помешает... Что скажешь, князь? Всю дипломатию, что годами я выстраивал, вы мне порушите.
- Я готов от имени всего нашего народа принести извинения посланникам государей, чьих подданных мы убили. Однако при этом нам следует верой и правдой служить вашему величеству, дабы...
- Не мне, - перебил его речь государь. – Не мне служить станете, а России. Я не бессмертный. Вы теперь – тоже. А Россия должна стоять и после нас. Но токмо сильная Россия сможет вас защитить. Уясни это, князь, и альвам своим скажи, чтобы уяснили.
- Скажу, государь, - князь склонил голову.
- Нет более у вас вечной жизни. А та, что есть, отныне и навсегда принадлежит отечеству. И тем сильнее отечество наше, чем крепче мы все за него стоим и стоять будем, не щадя ни имущества, ни живота своего. Это тоже им скажи, пускай крепче запомнят.
- Так вот почему...
- Ну, договаривай, князь, не молчи. Что сказать хотел?
Впервые за весь разговор альв поднял взор на государя. Немыслимая дерзость.
- Вот почему мы присягали не вам лично, не престолу, но самому господу, - едва слышно прошелестел он, ошеломлённый внезапной догадкой. – У нас было не так. У нас вечными были Владыки, но не государства, порой исчезавшие в войнах. Здесь наоборот... Спасибо за науку, государь.
- И у нас государства не вечны, однако ж в долголетии с ними людям не тягаться. – уточнил Пётр Алексеевич. Трубка прогорела, и он принялся выбивать пепел в металлический с виду сосуд, стоявший на столе. – Но увидеть конец России ни мне, ни тебе, ни даже внукам твоим не суждено, ибо родилась она, какой ты её видишь, совсем недавно.
- Я понял, государь. Мы поклялись за себя и за всех потомков наших. Мы... станем верно служить отечеству, дабы укрепить его, и тем самым искупим хотя бы часть своей вины.
Князь говорил настолько искренне, насколько вообще мог быть искренним альв из числа Высших. В германских землях он впервые узнал смертный ужас, когда народ оказался на грани полного истребления. Этот ужас он не забудет до конца жизни, сколько бы ни отмерил ему бог людей. И если щитом, стоящим между ужасом и народом альвов, может стать сильная Россия, то и он, и дети его сделают всё, чтобы этот щит не рухнул.
В мире людей есть и другие страны, на юге и востоке, но нет гарантии, что там их примут. Да и климат жаркий, говорят.
- Вот и приступайте к службе, - проговорил государь, набивая трубку новой порцией табака, который утончённый альв за время пребывания в кабинете успел возненавидеть. – Сами решите, кому какая стезя по душе, а наставники проверят, стоит ли вас учить особо, или и без того к избранному делу годны. Насчёт матушки твоей и её трав – согласие моё ты получил. О прочем после поговорим, хоть бы и на грядущей ассамблее... Эх, жаль, не застал ты перенос мощей князя Александра Невского, вот был бы удобный случай на большом приёме вас представить. Ну, да ладно, обойдёмся малым. И послов пригласим, пускай бесятся... Ступай, князь Михайла Петрович. Алексашку встретишь – скажешь, чтобы шёл ко мне немедля. Ему тоже дело найдётся.
Не поскупившись на самый учтивый поклон, какой он адресовал ранее лишь отцу с матерью, князь покинул царский кабинет.
Глоток свежего воздуха... Господь свидетель, какое это наслаждение! Но будущее альвов в этом мире стоило получаса нахождения в отравленной атмосфере. Не так уж это смертельно, хоть и неприятно, а результат в итоге блестящий.
Служить России? Почему бы и нет? Служили же они Высшим и Владыкам со всем возможным рвением, значит, смогут так же служить новой родине. Теперь во весь рост встал другой вопрос: как.
Нужно учиться умениям, приобретенным людьми для выживания в окружении себе подобных. Можно выучиться механике и морскому делу, освоить огнестрельное оружие и дипломатию, совершенно не похожую на то, что практиковали альвы в родном мире. Не грех в ответ поучить людей и своим умениям, пусть хотя бы начнут строить красивые и удобные дома, а не этот кошмар. Живопись у них тоже бездарная мазня, никакой школы. В лекарском деле царят дремучие дикари, рук не моющие. А уж поют и музицируют они так, что плакать хочется, но не от умиления, а от отчаяния.
Двум народам есть чему поучиться друг у друга. Князь надеялся, что это и станет ключом к будущему.
К их совместному будущему, иначе ничего не выйдет. Русские без альвов прекрасно обойдутся, а вот альвы без русских...
Это слишком грустная перспектива. Думать о ней не хочется, чтобы не вызывать в памяти даже тени пережитого.

.

+12

5

Котяра вышел от государя задумчивым, но не подавленным. Это хорошо. Знать, слова государевы пришлись ему по сердцу, а и Пётр Алексеич доволен остался. Ещё лучше. Теперь его, Данилыча, выход. Зря, что ли, он при виде спины кланяющегося альва, сбежал на лестницу – сделать вид, будто сам только явился.
- Александр Данилович, - остроухий, завидев его, мило улыбнулся и склонил голову. – Хорошо, что вы здесь. Государь изволил выразить желание видеть вас.
- Удачно ли сам с государем поговорил, князюшка? – он изобразил не менее любезную улыбку и так же склонил голову в ответ – как равный перед равным.
- Весьма удачно, друг мой, - мурлыкнул котяра. – Увы, не могу насладиться беседою с вами. Я спешу исполнить повеление государя, а вам самому предстоит явиться пред его взором... Я правильно сказал, или что-то напутал?
- Всё верно, князь, всё верно, - снова он хотел было похлопать тщедушного с виду альва по плечу, и снова какая-то неведомая сила удержала его. Мол, не делай этого, хуже будет. – Ступай, Михайла Петрович, с богом.
- И вам также желаю благоволения господнего, Александр Данилович.
Расшаркивается, ишь ты, куда там версальским щёголям. Ну, как есть, котяра. Мягкий, ласковый в речах, а когти-то вот они.
Государя он застал с листом бумаги в одной руке и пером в другой. Так и не зажжённая вдругорядь трубка лежала на столе, у чернильницы. Пётр Алексеич в детстве не шибко учён был, и по сей день писал криво. И сейчас безжалостно чёркал пером по бумаге, вымарывая слова.
- Явился, - хмыкнул он, едва удостоив старого друга мимолётным взглядом. – Садись. Не люблю, когда надо мною торчат, аки мачты... Всё услышал?
- Всё, что нужно, мин херц.
- Прожект манифеста пишу. Так-то альвы присягнули, однако манифеста от нас ещё не было. Теперь будет.
- Немцы и прочие шведы взвоют, - напомнил Данилыч. – У них на остроухих не зуб вырос – полная пасть клыков, и все с ядом. Уж больно досадили они друг другу.
- Может, и хорошо, что досадили, - ровным тоном проговорил государь, продолжая лепить из слов корявые торопливые строчки. – Нашим бездельникам, что за европами, аки слепцы, тащатся, острастка будет.
Хитро придумал Пётр Алексеич, ой, хитро. Сам видит, что чересчур чаша весов, на которую европское влияние клали, к земле склонилось. Наши-то бояре не токмо обскоблились да в немецкие тряпки вырядились, они во вкус вошли. Теперь продаются направо и налево, как девки непотребные, лишь бы Европа платила. Сегодня у немца кошелёк возьмут, завтра у имперца, послезавтра у француза или гишпанца, а то и нехристями-агарянами не побрезгуют. А Пётр Алексеич, увлекшись, и не заметил, как равновесие нарушилось. Токмо нечего на иную, противоположную, чашу весов положить более. Слишком уж привыкли вельможи воротить нос от всего русского, ибо русское лёгких денег не сулит, а послы с кошельками – вот они, только намекни. Теперь появилось на Руси иное, не русское, не европское, не турецкое. Альвы вовсе к роду людскому не относятся, и на немцев тако же ядовитые клыки отрастили. Да ещё таковски напуганы, что за Россию костьми лягут, лишь бы детям их тут место нашлось. Эти, коли в силу войдут – а они войдут, не дураки чай – сами сожрут любого, кто Россией бесстыдно торговать станет.
С хрящиками сожрут, с костьми. И не подавятся.
Но и слишком много силы им забрать никто не даст, за это Данилыч готов был всё имущество, жену и детей на кон поставить. Немцы Руси тоже надобны, до времени. Потому и вельможам придётся брать у послов с оглядкой, и альвам не стоит зарываться, не то их самих слопают.
Есть такое словечко: «противовес». Каково оно работает в дипломатии, Алексашка знал не понаслышке. Теперь предстоит выяснить, работают ли «противовесы» внутри государства.
- Знатных испоместить вокруг Москвы, - Пётр Алексеич сопровождал написание прожекта словесными пояснениями. – Там им и их холопам вроде как неплохо. Одежонку зимнюю выдать, морозы у нас сам знаешь, какие, а остроухие, вижу, к оным непривычны. Уравнять князей в правах с титулованным дворянством, и быть им при дворе нашем. Служилым выдать жалованные грамоты на потомственное дворянство без титулов и земель, а простонародью... Лет через двадцать видно будет, какой прок от альвийских холопов.
- Баб у них вдовых много, - подсказал Данилыч. – За вдовых же мужиков наших замуж отдать, хотя бы десятка два-три, на пробу. А там видно будет, удачные ли дети получатся, и стоит ли с альвами родниться.
- Поглядим.
Перо так и летало по бумаге, разбрызгивая капельки чернил.
Что разглядел в котярах Пётр Алексеич? Что – из того, чего не разглядел он сам? Неужто и впрямь пользу великую могут принести? Коли так, то надобно держаться поближе к князю Михайле Петровичу. Где польза государева, там и князю Александру Данилычу может что-то отломиться. Так, самая малость, без ущерба делу.
- В канцелярию, - государь, размашисто подписавшись, сунул бумажный лист ему в руки. – Пускай перебелят и в курантах пропечатают. Народу сей манифест объявить и по губерниям разослать немедля.
- Сделаю, мин херц.
- Поглядим... – глядя сквозь него, повторил Пётр Алексеич. – Пускай себя проявят, и в уме своём, и в дури. А там уже видно будет... Скажи ещё этим бумагомарателям, чтобы в том же нумере прописали о грядущей ассамблее в Петергофе. Приглашения разошлём... Крику будет, говорите? А хоть бы и лопнули они от крика. Мы не ретирад европейский, куда г**но людское сливать повадились, мы – Россия!
Данилыч видал своего царственного друга во всяких видах, но таких моментов откровенно боялся. Словно проглядывал из-под давно знакомого лика некто неведомый и страшный.
Радовало лишь то, что император не стремился подражать королю французскому, заявившему, что государство – это он. Пётр Алексеич всегда говорил «мы», не имея в виду себя одного. Уж кто-кто, а Алексашка-то знал это наверняка.
Странно это, видит бог.

***

Божиею поспешествующею милостию, Мы, Петр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель...
...великий плач гонимых услышав, и, памятуя о заповедях Божиих, принимаем под руку свою народ альвийский, ко Христу о милости воззвавший и нам отныне единоверный...

Дальше можно было не читать. Фон Бассевицу  глубоко безразлично сохранение за альвийскими князьями их титулов и дарование поместий. Главное написано почти сразу вслед за титулатурой государевой.
Вряд ли этот манифест понравится его господину, герцогу Карлу . Хотя ненавистные датчане тоже пострадали от альвов, но куда больше досталось голштинцам. А герцог злопамятен и не склонен прощать разорение собственных владений. Тем не менее, пробежав глазами строчки в «Ведомостях», Бассевиц пришёл к выводу, что отговорит сюзерена от поспешных решений. Если всё сложится так, как оно складывается, то внуку государя не видать престола. Кто в таком случае унаследует русскую корону? Не дочь ли императора ...и её супруг? Или их дети?
Ассамблея... Будь прокляты эти ассамблеи! Но там собирается не только петербургская знать. Там часто бывают иноземные послы, и за маленьким карточным столиком частенько делается большая политика. Именно так, за непринуждённой игрою, по большей части и был решён вопрос о предстоящей помолвке голштинского герцога и русской цесаревны. Была и дипломатическая переписка, были некоторые возражения со стороны шведской родни, было и на удивление искреннее чувство Карла-Фридриха к Анне Петровне. Но если бы фон Бассевиц не напевал в нужные уши нужные песенки – вот так, за непринуждённой игрой – то вряд ли одной официальной дипломатией смог бы уверить всех во всесторонней выгоде этого брачного союза.
Правда, ещё не решено, с какой из дочерей царя Петра герцогу Карлу суждено сочетаться браком, но союз с русским престолом – дело решённое однозначно.
О выгоде для себя лично господин советник предпочитал скромно умалчивать. В самом-то деле, разница налицо. То ли быть советником при герцоге без половины герцогства, то ли вести дела принца-консорта при русской императрице.
При будущей русской императрице, следует всё же быть точным в формулировках. Одно неловкое слово, один доносчик – и готов умысел на государя. Прощай, голова. Нет, свою голову Геннинг-Фридрих постарается удержать на плечах. Она ему ещё пригодится.
Как одеться на ассамблею? Это не большой приём, здесь вряд ли будут уместны парадные камзолы и все фамильные драгоценности, какие есть. Император в последнее время предпочитал видеть на ассамблеях почти домашнюю обстановку: изящные столики, кофе, трубку, негромкую беседу, карточную игру без особого азарта, на невеликие ставки. В прошлом остались те всепьянейшие и всешутейшие соборы, о которых не принято было упоминать в приличном обществе. Государь постарел и сильно сдал. Остаток сил употреблял на обустройство новой столицы и флота, на метресс, так что на безобразия уже ничего не оставалось... Вывод? Одеться неброско, но достойно. Камзол голландского сукна, рубашку, не самый пышный шарф. Шпагу? Разумеется, здесь допускаются драгоценные камни в эфесе и рукояти. Пара колец поскромнее. Что ещё? Чулки, башмаки с пряжками? Вот ещё! Ботфорты, и только ботфорты. Башмаки оставим господину, герцогу Карлу, ему перед царевнами расшаркиваться. Карету? Разумеется, карету, хотя фон Бассевиц был недурственным наездником и держал неплохих лошадей. К государю даже на малый приём полагается являться на собственном выезде.
Да, и не забыть оставить дома парик. Государь почему-то предвзято относится к тем, кто, не имея обширной лысины, накрывает голову чужими волосами. Исключение составляли лишь дипломаты, много разъезжающие по Европе или постоянно общающиеся с иноземными посланниками. Мол, этим деваться некуда, политесы. Мода? Какая ещё мода? Это в Версале мода, а здесь модно то, что угодно Петру Алексеевичу. Пышной шевелюрой фон Бассевиц, конечно, похвастать не мог, но не лыс, и на том спасибо.
Итак, на ассамблею!

Монплезир с его огромными широкими окнами, пропускавшими слишком много света, днём был красив лишь снаружи. Но вечером, при свете многочисленных шандалов, превращался в уютный дом. Дом-воспоминание Петра о Голландии. Подобные приёмы и приёмчики часто устраивали молодому царю богатые голландцы, и, едва получив такую возможность, Пётр Алексеевич стал устраивать такие же ассамблеи для своих гостей. Не забыл, превратил маленький кусочек России в маленький кусочек Нидерландов, где чувствовал себя спокойно и уверенно. Как дома.
Стремление русского государя быть своим среди культурных европейцев нравилось фон Бассевицу, однако он полагал, что ожиданиям сбыться не суждено. Ни Петра, ни потомков его равными не сочтут, увы. Увы – и для советника-голштинца тоже, ибо он-то за четыре неполных года достаточно близко узнал русскую жизнь, и самолично полагал её ничем не хуже европейской. Но большинство так не считает, и наиболее рьяно – те, кто Россию только на карте видел. Таким образом, стремлению государеву суждено пропасть втуне. Не оценят.
Но обстановка и впрямь уютная. Хотя, сказать то же о собравшейся здесь компании было сложно.
Кампредон, французский посланник. Легкомысленный, не всегда удачливый картёжник, и при этом тонкий дипломат. Как одно сочеталось с другим, непонятно. Неизменно куртуазен и приятен в общении, однако при этом спиной бы к нему фон Бассевиц не поворачивался... Кто это? Неужели Гогенгольц? Какими судьбами? Должно быть, не устал ещё плести интриги в пользу престолонаследия внука государева, юного Петра, сына покойного царевича Алексея. Ещё бы, ведь по линии матери, кронпринцессы Вольфенбюттельской, мальчик доводится близким родственником его императору. Нет, такой расклад не выгоден ни России, ни маленькой Голштинии... Швед явился, Цедеркрейц. Этому всё равно, кто унаследует престол Петра, лишь бы голштинские родственники его королевы сидели как можно дальше от Стокгольма и не высовывались, но лучше будет, если сидеть они будут вдали и в безвестности. Хотя, возможны варианты... А ещё лучше – чтобы королевские родственники делали то, что им скажут. Правда, герцог Карл-Фридрих неизменно встречал подобные предложения в штыки, и в лучшем случае советовал своей августейшей тётушке навести порядок в собственном королевстве, прежде чем совать нос в чужие пределы... Вестфален. Как же здесь без датчанина обойдутся. Враги Швеции, враги Голштинии, невеликие и ненадёжные друзья французам, ловки на море и совершенно разучились воевать на суше. Государыня императрица явно обходит датчанина своей милостью, ибо Шлезвиг, наследное владение её будущего зятя, отхватила именно Дания... Ох, да тут ещё и Мардефельд, посланник Пруссии! Голландец де Вильде! Это что, ассамблея, малый приём? Ой, не похоже. Для полного европейского концерта не хватает только англичанина и саксонца, а так все на месте. Но с Англией прерваны дипломатические отношения, Пётр Алексеевич не простил откровенно враждебной политики Лондона по отношению к своей стране. А саксонца могли попросту не пригласить. Скорее всего, из вредности, но непонятно тогда, чьей именно – самого посла или князя Меншикова. Вероятно, последний таким нехитрым способом решил уколоть короля Августа, виновного в распаде Северного аккорда. Мелковато как-то для большой политики, но вполне в духе Александра Даниловича.
Тем не менее, сам Меншиков уже здесь. Трётся около государя и государыни, не забывая поглядывать на соседний столик, где под карточную игру шла непринуждённая беседа герцога Карла-Фридриха со старшими принцессами, Анной и Елизаветой. Герцог одинаково любезен с обеими сёстрами, ещё не будучи до конца уверенным, что ему достанется в супруги именно Анна. Ну, ему-то это и знать пока не положено. Четвёртой за столом была младшая царевна, Наталья, по малости лет ещё путавшая правила игры, но при этом мило, по-детски, кокетничавшая с голштинским гостем. В самом деле, неизвестно, как могут измениться планы государя на будущее дочерей. Герцогу вполне могли сосватать и Наталью, предложив подождать несколько лет, а старших выдать замуж более выгодно... Не сводит с иностранных послов глаз и глава Тайной канцелярии, тучный граф Пётр Андреевич Толстой, задумчиво отхлёбывавший кофе из мизерной чашечки... Кто здесь ещё? Остерман, Головкин, Ягужинский, Репнин, Девиер, Бутурлин, Долгорукие...
Это точно ассамблея, а не большой приём?!
Фон Бассевиц приложил немалые усилия, чтобы его растерянность не отразилась на лице. И это при том, что он полагал себя опытным дипломатом, умеющим скрывать истинные чувства. Что происходит? Что задумал Пётр Алексеевич? Связано ли столь представительное собрание с сегодняшним манифестом, и если связано, то каким образом?
Если его догадки верны, тогда понятно, почему не пригласили посла Августа Саксонского. Мало кто из европейских государей так пострадал от рук альвов. Те ведь даже одну битву умудрились у Августа выиграть – одними луками и стрелами, да ещё атакой кавалерии. Впрочем, пирровы победы бывают не только у людей. Фон Бассевиц, ознакомившись с реляциями саксонцев, пришёл к мнению, что альвам следовало бы не гробить цвет войска, подставившись под фланговый огонь артиллерии, а отступить, не принимая боя. Глядишь, больше было бы пользы. Что заставило их ввязаться в безнадёжную войну и ради победы в одной битве положить на поле боя цвет своей армии? Гордыня? Или они не ведали, против кого сражаются?
Впрочем, даже если это так, то спеси им за последующие два года изрядно поубавили. Радует, что они, наконец, сделали верные выводы. Значит, не безнадёжны.
Потрескивали дрова в камине, слегка колебались огоньки свечей. Скрипач и флейтист негромко выводили в своём углу скучный мотивчик, гости беседовали, играли в карты, пили кофе, вопросительно поглядывали на августейшую чету. Почти домашняя обстановка, и в то же время лёгкая нервозность. Никто не знает, чего ждать. И только у трёх человек нет в глазах тусклого отсвета этой нервозности.
У Меншикова, государя и государыни. Эти трое точно знают, что сейчас будет.
Фон Бассевиц не знал, но догадывался. И догадки его не радовали совершенно.

Когда объявили о прибытии их сиятельств князя-отца и княгини-матери Таннарил, фон Бассевиц уже был готов к такому обороту. Здесь, в России, главное – ничему не удивляться, тогда и не будет никаких сюрпризов.
Альвы. Старик, с трудом переставляющий ноги, и сухая, прямая, как палка, старуха. Не столько она опирается на руку супруга, сколько сама его поддерживает. Но оба ступают так величественно, словно им с детства прислуживали короли и императоры. Наверняка это давалось обоим невероятными усилиями, но гордость побеждала немощь. Пока, во всяком случае. Оба одеты по своей, альвийской моде – никаких фижм, глубоких декольте и корсетов, лишь свободно струящийся светлый шёлк с изящными вышивками. На старухиной седой голове – диадема светлого металла с единственным зелёным камнем, прекраснее которой фон Бассевиц в жизни не видел.
Ничего не скажешь, благородная пара.
А что же государь?
А государь встретил чету горделивых стариков стоя, как радушный хозяин дорогих гостей.
- Князь Пётр Фёдорович, княгиня Марья Даниловна, - прогудел его величество, сопровождая свои слова кивками в ответ на изысканный и полный достоинства поклон престарелых альвов. – Рад вас видеть. Как добрались?
- Благодарю, мой государь, добрались удачно.
Негромкий, лишь немного дребезжащий, голос князя каким-то странным ухищрением оказался слышен едва ли не во всём Монплезире. Не иначе альв использовал излюбленный приём актёров, и говорил с того места, откуда хорошо расходится звук. Но как он определил это место? Знал заранее или вычислил?
Советник голштинского герцога всегда с долей подозрения относился к людям, использующим к своей пользе дешёвое фиглярство, а здесь – не люди. Чего от них ждать?
Увидим.
Государь тем временем усадил стариков-альвов рядом с собой, и дальнейшую их беседу фон Бассевиц не слышал. Подобраться ближе? Его величество мог и осерчать, и его палка, кажется, при нём. Даром, что иностранец, и гостей вокруг полный дворец, в гневе Пётр Алексеевич такими мелочами себя не утруждал. Оставалось тереться неподалёку от своего природного господина и надеяться уловить хотя бы обрывок разговора.
Однако его надеждам не суждено было сбыться. Объявили о прибытии князя и княгини Таннарил с сыновьями. Кое-кто из гостей начал было коситься на стариков, оживившихся при этом известии, однако большинству уже было известно, что князь-отец по немощи своей переложил бремя власти на плечи единственного сына. И сейчас все взгляды устремились на широко распахнувшиеся двери. О молодом альвийском князе многие лишь слышали, но доселе не видели. Каков он? Какова его супруга? Что из себя представляют его сыновья?
Альвы превзошли все ожидания. Они были... Нет, не прекрасны. Фон Бассевиц не смог найти нужного слова ни в одном из известных ему языков. Ослепительны? Быть может. Среди людей он за всю жизнь не видал никого, кто производил бы хотя бы десятую долю этого впечатления.
Впрочем, и красивы они были тоже, это верно. Ангелы остроухие. Волосы длинные, прямые, сияют чистым золотом. У князя глазищи зелёные, что твои изумруды, у княгини – медовые. Лица... Да, лица ангельски прекрасны, однако и на них читался возраст. Лет по двадцать пять – двадцать семь можно дать, а сколько там на самом деле, одному богу известно.
Альвы ступают мягко, по-кошачьи, только слышно, как одежда шелестит. И... Фон Бассевиц готов был поклясться, что текучий золотистый шёлк свободно скроенного платья княгини при ходьбе облегал выпирающий живот.
Ну, остроухий... Беременную жену на ассамблею притащить...
Удивление помешало ему сразу обратить внимание на другой удивительный факт: оба княжича, степенно ступавшие следом за родителями – крепкий молодец ростом выше отца и худенький подросток лет четырнадцати – облачились не в альвийские шелка, а в привычные камзолы голландского сукна. На ногах у юношей были надеты высокие ботфорты, а длинные альвийские мечи болтались на простых кожаных перевязях, словно солдатские шпаги.
Молодые обормоты явно подражали государю. Вот стервецы. Сами сообразили, или отец надоумил?
Князь с княгиней изящно склонились перед императором. Их сыновья, сняв треуголки, раскланивались по-французски.
- Дамы и господа, - громко произнёс государь, снова поднявшись на ноги. Роль радушного хозяина дома следовало выдерживать до конца. – Пришло время объявить, ради чего была созвана сия ассамблея. Рад представить благородному собранию князя Таннарила, государя альвов и моего крестника, со всем семейством пришедшего под нашу руку.
Глядя на лица иноземных послов, фон Бассевиц уже почти слышал скрип перьев, шелест бумаги и шорох трафаретов для тайнописи. Впрочем, без трафаретов послы могут и обойтись, событие не тайное. Князья альвов ещё весной приняли крещение в православие, но мало кто знал, что они ещё и принесли вассальную присягу Петру Алексеевичу. Теперь будет знать вся Европа.
Будет «весело», нечего сказать. Вестфален словно лимон с кожурой сжевал. Мардефельд вовсе волком смотрит. Хорошо, что саксонца нет, не то быть бы скандалу. Остальные смотрят заинтересованно: мол, какой муки можно намолоть для своих государей на этой новой мельнице.
- Михайла Петрович, - Пётр Алексеевич вдруг широко улыбнулся. – У нас принято говорить приветственное слово, когда тебя представили собранию. Скажи, не стесняйся.
- Прошу прощения, государь, - с почтительным поклоном и невероятным акцентом ответил альв – по-русски. – Не ведаем мы ещё всех обычаев русских, однако же готовы их соблюдать... Благородное собрание, уважаемые и чтимые гости государя, - снова поклон, на сей раз всем собравшимся – и никому в отдельности. – Позвольте засвидетельствовать вам наше с княгиней великое почтение. Его величество столь великодушен, что дозволил нам находиться в вашем обществе, как равным с равными... Дерзну также обратиться к посланникам иных держав, чьи владения мы по неведению затронули войной, - третий поклон, в сторону дипломатов. – Смею от имени всего нашего народа и его лучших представителей принести глубочайшие извинения за те неудобства, что мы причинили благородным государям Саксонии, Дании и Пруссии.
Улыбке альва позавидовали бы все признанные красавицы Европы. Зато дипломаты, соблюдая этикет, были мрачнее мрачного.
«Неудобства». А ведь он ещё тот мерзавец. Либо совсем не знает тонкостей дипломатического языка, либо знает, но из-за спины Петра может и не такую рожу скорчить. Мол, вот вам, победители, у меня есть защитник. Это верно, воевать с Петром даже турки уже не решаются . Но что скажут теперь... да хоть те же датчане? Они и без того в сторону Лондона поглядывают. Если не удастся объяснить им, каковы их собственные выгоды от альвов на службе русского императора, то быть английскому флоту в Зундском проливе. И не быть герцогу Карлу-Фридриху «королевским высочеством».
Нужно срочно встретиться с Бестужевым, кажется, на прошлой неделе его видели на приёме у Вестфалена. Он ещё не отбыл в Ревель? Было бы большой удачей поговорить с этим интриганом до того, как с ним поговорит его величество.
О, а альв-то уже деток своих представляет. Роман и Василий, кажется, так их крестили. Интересно, как их зовут по-альвийски? Остроухие не пользуются публично своими именами, полученными при рождении... Нет, сыновей и впрямь папаша вымуштровал. Бойкие парнишки, отвечают государю как бы непринуждённо, но с почтением. Старший хитрая бестия, по всему видно, достойный наследник отца. Можно сказать, копия, только моложе выглядит. Младший – эдакий ангелочек, подросток с лицом не выразимой словами красоты и глазами наивного десятилетнего ребёнка.
Тихий треск свечи, раздавшийся за спиной герцогского советника, почему-то заставил вздрогнуть. Нет, положительно, пора посоветоваться с доктором. Стезя дипломата не усыпана розами, в особенности в России... Но почему? Что на него вдруг нашло?
И тут фон Бассевиц вздрогнул ещё раз.
Отвлекшись на шустрых княжичей, он упустил момент, когда их отец уставился на него. Да, да, именно на него, Геннинга-Фридриха. Что за взгляд! Скальпель для препарирования, да и только. Альв, пользуясь моментом, изучал его. С интересом, можно сказать даже, с научным. Но не как равного, а как... как червя. С хорошо скрываемой брезгливостью.
Господи... Этот альв, будь его воля, раздавил бы любого присутствующего, как того самого червя. Каждого в отдельности или всех скопом – неважно. Будь его воля и будь у него сила.
Князь, заметив взгляд фон Бассевица, сморгнул. Новый его взгляд был мягко дружелюбным, даже слегка извиняющимся.
Наваждение прошло, словно его и не было.
Ох, пригрел император змею на груди...
Кого она станет жалить? Врагов государя, или его самого?
Ох, что будет...

***

- Никто не доволен, государь.
- А ты не золотой рубль, чтобы всем нравиться, князь, - государь уважил старость его родителей и не стал курить. – Смирись.
- Я смирился, государь. Мы все смирились.
- Подтверждаю слова сына, государь, - слабый голос отца, тем не менее, обладал душевной силой, о которой молодому князю пока приходится лишь мечтать. – Вы уже догадались, о чём я хочу сказать... Мы слабы. Вы дали нам защиту и покровительство, но вы никогда не дадите нам усилиться в той мере, чтобы стать опасными для вашей страны и ваших потомков.
- Не дам, - кивнул государь. – И потомству завещаю.
- Благодарю за откровенность, ваше величество, - старик, тонко усмехнувшись, слегка склонил седую остроухую голову – Можем ли мы узнать условие, при котором это ограничение будет снято?
- Спроси у сына, Пётр Фёдорович. Он уже знает ответ.
О, да. Молодой князь знал ответ. Он ему не нравился, но другого нет и не будет. Придётся с этим жить.
А дети... Оба князя, и старый, и молодой, крепко подозревали, что государь уже позаботился о должном воспитании детей альвийской знати. Тех, кто дожил до этого дня, и тех, кому только предстояло родиться. Поделать с этим уже ничего нельзя, придётся смириться.
Словно прочитав его мысли, Пётр Алексеевич отставил кофейную чашечку на столик, за которым они все сидели, словно семья. Государь, государыня, старые и молодые князья. Молодые княжичи, увлечённые в своё общество дочерьми государя, весело и непринуждённо обучались карточной игре, непременной на подобных приёмах.
- У тебя хорошие сыновья, крестник, - сказал государь, не изменившись в лице. – Если ты хочешь, чтобы они исполнили клятву, данную вами от имени всех ваших потомков, они должны учиться. Учиться жизни среди нас, учиться воевать по-нашему.
- Учиться быть людьми? – вкрадчивым голосом спросила молодая княгиня.
- Нет, княгиня, - возразил государь. – Жить среди нас, быть как мы, оставаясь собой. Это тоже искусство.
Альвийка скромно опустила медовые глазки долу. Что ж, ей ещё только предстояло понять человеческую мудрость. А ещё – получить выговор от супруга. Кто бы ни был государь, с ним не спорят.

Дети.
Они отнимут детей.
Пусть дело будет обставлено необходимостью обучения, и детям никто не воспретит общаться с родителями, но их будут воспитывать как людей.
Это ещё можно понять. Но как изволите понимать слова императора?
Государь далеко не глуп, и не мог сказать нелепость. Но как? Как – ответь, бог человеческий! – можно жить среди людей, учиться быть людьми, и при этом остаться самими собой, альвами? Как это вообще возможно?
В их родном мире слабый становился частью мира сильного, должен был безропотно принять новые правила и повиноваться им. Даже если вся прежняя жизнь была построена совершенно иначе. Слабый терял имя. Здесь слабыми сделались альвы, попали в зависимость от людей. С этим ещё можно было, сцепив зубы, смириться. В конце концов, люди этого мира кое в чём превзошли альвов. Будь у него, у князя Таннарил, хотя бы пять артиллерийских полков, да десяток здешних вооружённых кораблей, ещё неизвестно, чем закончилась бы та злосчастная война. Подчиниться сильному – не позор. Принять образ жизни сильного – тоже не позор. Но остаться при этом самими собой?
В его мире эти вещи взаимоисключали друг друга.
Отец всегда говорил: если чего-то не понимаешь, спроси у мудрого. Наверняка Пётр Алексеевич, если правильно задать вопрос, изволит разъяснить непонятливому вассалу...
- Государь, ваше величество, - негромко, со всем почтением произнёс князь. – Должно быть, я недостаточно сообразителен, чтобы уразуметь смысл изречённого вами. Быть как вы, но остаться собой? Это... невозможно.
- Невозможно, говоришь? – государь недовольно встопорщил усы. – А ты попробуй, князь. Может, и получится.
Продолжать расспросы князю альвов почему-то не захотелось. И отец посмотрел неодобрительно. Во взгляде старика явственно читалось: «Мальчишка». Так и есть, мальчишка, по прежним-то меркам. Альвы взрослели телом раньше людей, ибо постоянные войны забирали жизни мужчин, и погибшим требовалась замена. Но дух мужал десятками, если не сотнями лет. Мало кто из его народа мог явить миру истинную мудрость ранее прожитого тысячелетия.
Государыня, уловив невысказанное смятение гостя, как радушная хозяйка любезно предложила ему чашечку кофе. За последнее время князь успел не только распробовать этот напиток, но даже пристраститься к нему, и с благодарностью принял это предложение.
Но найдёт ли он ответ на взволновавший его вопрос?
А может, и этот ответ ему уже известен? Кто их поймёт, этих людей.

Вторую, пока не законченную часть опубликую чуть позже.
Всё, естественно, сырое ещё.

Отредактировано Елена Горелик (04-04-2017 15:05:20)

+12

6

2.

Пётр Алексеевич скучал.
По оконному стеклу барабанил холодный осенний дождь. Низкие рваные тучи, подгоняемые ветром, не обещали никакого просвета в ближайшие дни. Дороги развезло. Не поохотишься. Даже верховой ездой не займёшься. Учиться? Урок он сделал, а сверх того читать, как дедушка велит, неохота.
Дедушке хорошо, он император, и уже старый, он и так всё знает. А царевичу бедному надо книжки читать, чтобы потом иные государи не засмеяли невежду.
Ску-у-учно.
К Наташке, что ли, пойти? Так у сестрицы модистка, новое платье примеряют. Дедушка велел двору явиться в Петергоф, увеселения будут. Вот и шьют внукам государевым красивые одежды.
А Ванька  – дурак. Ляпнул тоже: мол, тётку Анну дедушка для того обручить хочет, чтобы та наследника родила. А Петруша тогда кто? Он ведь по прямой линии, самый главный наследник. Не тётки, и не дети их, буде таковые родятся, а он!
Хотя, тётка Лиза как раз хорошая. Красивая и добрая. Когда он станет после дедушки императором, обязательно будет с ней советоваться.
Всё равно скучно сидеть вот так, на подоконнике, ногой болтая. Дедушка узнает – будет ругаться. Что он говорил про безделие? Не вспомнить. Что-то же говорил...
Ему хорошо так говорить. Он большой, и дела у него государевы, и советчиков полно.
А это ещё кто приехал?
Юный царевич прилип к стеклу, сплюснув нос. Потоки воды забавно искривляли увиденное, и ему стало смешно от того, как колеблющийся силуэт дородного мужчины горбился под плащом, топчась около открытой дверцы. Гость что-то говорил офицеру, тот что-то отвечал, тоже замотавшись в плащ чуть не по самые брови. Зябко... Карету-то не к самому крыльцу подали, нужно было пройти несколько шагов по мокрой дорожке и под проливным дождём. Ну, кто бы ни явился, всё одно развлечение. Надо спуститься, посмотреть. Если не пустят посмотреть – хоть подслушать.
Пётр Алексеевич уже почти слез с подоконника, когда заметил, что приехавших двое. Следом за дородным гостем из кареты вышел худой, тоже завёрнутый в плащ. Капюшон был откинут, и струйки воды потекли из углов треуголки. Гостю явно было неуютно, но он стойко терпел, ждал, пока дородный переговорит с офицером.
Не дожидаясь, пока они закончат беседу, Петруша спрыгнул на паркет и побежал вниз. Интересно же!

- Андрей Иванович!  Здравствуй!
Искренняя радость Петруши была объяснима: Андрей Иванович был одним из немногих, кто не покинул сына опального царевича Алексея. Хоть он иногда и приносил книги с непременной просьбой прочесть, но делал это так, что юного Петра Алексеевича не тянуло огрызнуться или зевнуть. Андрей Иванович умный. С ним Петруша тоже непременно будет советоваться. А то и канцлером сделает. Как только сам станет императором. У хорошего императора канцлер обязательно должен быть умным, так повсюду заведено.
- Пётр Алексеевич, дорогой мой, - радушно улыбнулся будущий канцлер, ещё не знавший о своём возвышении, выступая навстречу выбежавшему в прихожую мальчику.– Не задалась погода, вот беда. Не то ежедневно бывал бы у вас!
По-русски он говорил очень хорошо, акцент едва был заметен.
- А что вы мне сегодня привезли? – лукаво прищурился Петруша.
- Привёз, - Остерман, скинув мокрый плащ и треуголку на руки подскочившему камердинеру, со значением подмигнул царевичу. – Но не «что», а «кого». Гостя дорогого, представить ко двору вашего высочества.
- Такого же, как Ванька Долгоруков? – настроение Петра Алексеевича моментально испортилось. – Дурак он, прости, господи, - мальчик торопливо перекрестился. – Язык что помело, так и метёт, так и метёт. Хотя весёлый, с ним не скучно.
- Надеюсь, друг мой Пётр Алексеевич, что господин, коего я почту за честь вам представить, придётся вам по сердцу.
Упомянутый господин тем временем также отдал мокрую верхнюю одежду слуге, и, тряхнув роскошными золотыми кудрями, обернулся.
Царевич в изумлении застыл с полуоткрытым ртом.
Кто это? Неужто девица переодетая? Ведь не бывает так, чтобы мужчины были настолько хороши собой. Ванька тот же – хоть в платье женское обряди, всё равно видать, кто таков. А этот – прямо принцесса из сказки!.. Нет, всё-таки это не принцесса, а принц. Принцессы мечей не носят, и ещё у них камзолы на груди топорщатся, если переоденутся.
Гость – высокий стройный юноша на вид лет четырнадцати – тонко улыбнулся и поклонился с изяществом, которое ввергло бы в тоску лучшего из учителей танцев. Роскошные волосы  метнулись лёгким облачком, открывая острые кончики ушей.
Альв!
Царевич окончательно превратился в ледяную статую. Альв, самый настоящий! Про которых ему только слышать довелось, а до сих пор ни одного не видел.
- Князь Василий Михайлович Таннарил, - с достоинством представил гостя Остерман.
- К вашим услугам, ваше высочество, - певучим голосом произнёс альв, распрямившись. Акцент, с которым он говорил, был очень забавный.
А глазищи у него зелёные-презелёные. И, заглянув в них, Петруша увидел то, что до сих пор видел только у любимой сестры.
Свой. Такой же малец, как и он сам, хоть и выглядит старше.
Друг? Ну, чем чёрт не шутит, а? Вдруг подружатся?
И, словно подтверждая его догадку, зелёный взгляд юного альва отразил те же самые чувства.
Свой. Ровесник. А может, и друг, если повезёт.
Ура! Наконец-то!

- Дети договорятся быстрее нас, князь.
- Вы совершенно правы, государь. Стоит попробовать. Если не получится, никто не скажет, что мы не пытались...
- Дети детьми, а сам-то что надумал?
- Взрослые должны общаться со взрослыми, государь. Мы с супругой, с вашего позволения, станем бывать на приёмах у ваших приближённых.
- Тоже дело. Но имение, что тебе я пожаловал, не запускай. У нас этого не любят.
- Я найму хорошего управляющего, государь. Из числа людей.
- Нужен управляющий – у Головкина справься. У Толстого. У чёрта лысого, только к Алексашке не ходи, - рассмеялся его величество. – Он тебе присоветует – мало не будет.
Ответом государю была понимающая тонкая улыбка.
- Сейчас здесь будет барон Остерман, - Пётр Алексеевич быстро переходил от веселья к серьёзности и обратно. – Ему и поручу. Ступай, князь. Передай матушке своей, что вечером жду её и лейб-медика. Хочу выслушать обоих...

Не взгляды – кинжалы.
Доктора можно понять. Он-то, несчастный, получив должность президента Медицинской канцелярии, обеими руками вцепился в место при особе государя. Вроде бы небезуспешно боролся с болями, одолевавшими его величество всё чаще. Намекал на хирургическое вмешательство, но государь только отмахивался: «Некогда мне, Иван Лаврентьич, в постели валяться».
Видимо, в этом и была вся проблема: лечиться всерьёз император не желал, а не всерьёз лечиться уже было невозможно.
Старая княгиня прикрыла глаза и мысленно сосчитала до десяти. Древний, уже не вспомнить, сколько лет ему, детский способ успокоиться, прийти в себя.
Этот человек, при всех его знаниях и умениях, вызывал у неё приступы немого гнева и желание запустить чем-нибудь увесистым. Этот человек, ревнуя к вниманию государя, переходил все рамки дозволенного, сомневаясь в знаниях и умениях альвийской княгини. Старшей из всех! Невежда, хам, да ещё и немец, пускай даже родившийся в России. Сколько лет этому наглецу? Пятидесяти ещё нет . А она исцеляла больных в те времена, когда люди этого мира были такими же дикими волосатыми животными, как на родине альвов.
Но высказать вслух своё презрение она не могла, не имела права. Этот наглый человечишка в нелепейшем парике должен стать её союзником. Выступи они, целители, одним фронтом, глядишь, и удалось бы уломать Петра Алексеевича.
- У нас с вами одна цель, почтенный Иван Лаврентиевич, - по её голосу невозможно было сказать, что его обладательница в ярости. Такое умиротворение – хоть плачущего ребёнка утешай. – Здоровье государя – превыше всего. У вас свой опыт в лечении пациентов, у меня свой, и поверьте, небезуспешный.
- У меня нет оснований не верить вашему сиятельству, - выцедил сквозь зубы лекарь-человек. – Однако практика, не подкреплённая медицинским дипломом, суть знахарство.
- Всё дело в свитке плотной бумаги с печатью? – подобная логика позабавила княгиню.
- Дело, ваше сиятельство, в знаниях, полученных студиозусом за время обучения и проверенных экзаменаторами.
- Не стану возражать, если мои знания будут подвергнуты ...экзаменации, - тонко улыбнулась старая альвийка, подходя к окну и глядя во двор. Смотреть на лекаря у неё уже не было сил.
Зачем видеть, как у него вытягивается лицо и отвисает челюсть? Да, ей известно, что люди не допускают женщин к лекарскому искусству. Но если они приняли альвов, то следует считаться и с альвийскими обычаями, прямо противоположными людским в смысле врачевания.
- Вашему сиятельству угодно было пошутить? – не голос – шипение змеиное. – Даже по протекции государевой вас не допустят к испытаниям, ибо вы – дама.
- На нашей родине к испытаниям не допустили бы вас, Иван Лаврентиевич, - мягко улыбнувшись, княгиня обернулась. – Но не будем об этом. Мы с вами в России. И вы, и я для русских чужие. Но если для вас здоровье государя суть вопрос карьерный, то для меня это – жизнь и будущность моего народа. Чем дольше проживёт и будет править Пётр Алексеевич, тем лучше... для нас обоих, согласитесь. Посему о спорных моментах пока стоит забыть. Вспомним о них после, когда государю станет лучше.
Лекарь закусил губу. Смолчал. Это хорошо. Значит, неглуп, хоть и зашорен.
- Прежде, чем допустить вас к государю, я сам должен убедиться... – начал было он. Но княгиня не дала его сомнениям ни единого шанса.
- Убедиться? – она неуловимым, странно быстрым для сморщенной старухи движением ухватила лекаря за руку, и, глядя ему в глаза, продолжала: - Что ж, будьте любезны, убедитесь. Пробуждение даётся вам тяжело из-за головных болей, кои вы принимаете за мигрень, однако дело в ином – в малокровии. Вам трудно подниматься по лестнице, вас при этом мучает одышка. В последнее время появились боли в колене, кажется, в правом. Пальцы ваши по-прежнему ловки, однако перед ненастьем начинают ныть суставы... Всё верно, Иван Лаврентиевич? Может, стоит упомянуть ещё тяжесть в желудке и редкие, но досадные несварения?
- Это возраст, ваше сиятельство, - ошарашенный лекарь сделал попытку отступить на шаг назад, но альвийка крепко вцепилась в его руку. – Я давно уже не мальчик. Есть лекарства от различных болезней, но нет лекарства от старости.
- От старости лекарства нет, - согласилась княгиня, смилостивившись над напуганным человеком и выпустив его руку. – Но есть средства смягчить её проявления в достаточной степени, чтобы не мучиться от досаднейших хворей, и в конце уйти достойно.
- Насколько мне известно, ваш супруг...
- Именно, Иван Лаврентиевич, - княгиня постаралась не показать, что эти слова ударили её по самому больному месту. – Дни моего благородного супруга сочтены. Однако проведёт он их не в боли и грязи немощного тела, а спокойно отдавая последние распоряжения и беседуя с близкими. Он... уйдёт без мучений и при полном разуме, я ему обещала.
- Что вы пообещаете государю, ваше сиятельство?
- Десять лет жизни. Или больше, если он станет в точности исполнять наши с вами предписания, Иван Лаврентиевич.
- На последнее я бы не рассчитывал, - криво усмехнулся лекарь, и княгиня поняла, что победила.
Союзник так себе – ограниченный человек, немец к тому же – но лучше такой, чем никакого.

Государь позволил себя осмотреть.
Правда, и выглядел он не блестяще, и дух его явно находился в смятении. Старая княгиня догадывалась о причинах, но была достаточно искушена в придворной жизни, чтобы и виду не подать о своей …догадливости. Когда она сама царствовала, тоже не любила слишком догадливых и болтливых фрейлин.
Измена государыни – вот что омрачило дух императора. Кто бы мог подумать, что он так сильно привязан к жене. Сам ведь тоже не образец добродетельного супруга, но люди такие странные. Верность требуется почему-то исключительно от женщины. У альвов не так. За измену одинаково казнят и жену, и мужа, позор ложится на оба семейства. Разлучник или разлучница разделяют судьбу неверных супругов. А если от предосудительной связи случилось потомство, ребёнка ждала судьба раба. Альвийская знать строго хранила чистоту крови, способов уличить в неверности хватало, и потому драмы, подобных случившейся в семействе государя, за всю долгую альвийскую историю, можно пересчитать по пальцам. Одной руки. Может, и бывали любовники, которым удавалось скрыть свою страсть от окружающих, но о них княгине ничего не было известно.
Впрочем, обстоятельства изменились. Сын уже советовался с главами уцелевших знатных семейств и с военачальником Баннатом. Выжило слишком мало мужчин. Высшие уже выдали замуж за людей нескольких вдовых рабынь, хотят узнать, какими уродятся дети смешанной крови. Если выяснится, что потомство получит больше от отцов, чем от матерей, тогда народ обречён раствориться среди людей, словно капля в озере. Если наоборот, то альвы через несколько поколений полностью растворят в себе местную знать, и это было бы совсем неплохо. Но княгиня должна была учитывать и третий, самый неприятный вариант – что потомство от смешанных браков либо вовсе не появится, либо будет бесплодным. В этом случае альвам придётся забыть старые обычаи. Каждому выжившему альву нужно будет уподобиться южным и восточным людям, имеющим несколько жён. Христианство запрещает многожёнство, но связи господ с холопками никого здесь не удивляют.
Наказанием же провинившейся государыне стала всего лишь опала. Супруг более не допускал её к себе, и уничтожил завещание, составленное в пользу жены. И всё. Ни дочерей не отнял, ни в ссылку не отправил, ни в монастырь, грех замаливать. Должно быть, действительно любил.
Странно было ей, княгине из Первосотворённых, применять к людям чисто альвийские понятия, такие, как «любовь», «дружба», «вражда», «ненависть». Древний обычай повелевал отказывать людям в наличии каких-либо чувств, кроме голода, страха и инстинкта размножения, присущих любым животным. Но чем дольше она общалась с семейством императора и его окружением, тем большим смятением наполнялась уже её собственная душа. То ли люди этого мира изначально было сотворены здешним богом едва ли не равными альвам, то ли забитое, запуганное и загнанное в холодные северные леса человечество родного мира было крепко недооценено её сородичами.
Броня альвийской гордыни медленно, но верно бралась глубокими трещинами.
Наверное, она счастливица, ибо не доживёт до того дня, когда её дети и внуки отбросят эту броню, как непригодную. Ей слишком поздно меняться. Милостив бог людей, она уйдёт к нему, не познав полного крушения своего внутреннего мира. А молодые... Им проще. Они ещё не успели отрастить гордыню смертельно опасной для жизни в этом мире толщины. И уже не успеют.
Заключение Блюментроста она слушала вполуха, и так было известно, что он скажет. Примочки, мази, тошнотворное питьё, сваренное из какой-то гадости. Княгиня уже знала – от неугомонной царевны Елизаветы, между прочим – что государь потихоньку выливает эту дрянь за окошко. Может, и зря. Если верить собственному обонянию, отвар содержит и целебные травы. Блюметрост по меркам своего народа неплохо образован, и действительно кое-что понимает в травах. Правда, его увлечение препаратами на основе минералов может всё испортить.
- Марья Даниловна, извольте.
Княгиня так задумалась, что едва не прозевала слова государя, обращённые к ней самой. Тонко улыбнувшись, она учтиво склонила голову.
- Иван Лаврентиевич совершенно верно описал ваши недуги, ваше величество, - любезным тоном произнесла она. – Однако прежде, чем изгонять болезнь, нужно укрепить тело... и не одними лишь молитвами. Простите, государь, но вы сейчас слишком слабы, чтобы пережить обыкновенную простуду.
- Что вы предлагаете?
- Добавить в ваш рацион изрядную долю ...простите, забыла слово ...плодов, что растут на деревьях.
- Фруктаж, - подсказал лейб-медик.
- Благодарю, Иван Лаврентиевич, именно это, - княгиня милостиво кивнула немцу. – Яблоки, вишня, померанцы, что в оранжереях растят.
- Зима на носу, а яблони под стеклом никто выращивать не додумался, - криво усмехнулся государь. – Ладно, повелю, так вырастят. Что ещё?
- Ещё отвар из плодов шиповника, ваше величество. Хорошо укрепляет силы и возводит преграду перед болезнями, присущими холодному времени года. Также хорош мёд с горячим питьём. После я намерена использовать... как это слово, Иван Леонтиевич? Пре... препа...
- Препарат, - без малейшего намёка на насмешку подсказал лекарь.
- Препарат на основе вытяжки из ивовой коры, - княгиня снова благодарно ему кивнула и обратилась к царственному пациенту. – Отлично заживляет раны и устраняет воспаления, как снаружи, так и изнутри. Также ваша пища должна быть уснащена луком и чесноком, тёртой репой. Мясо можно будет запить красным вином, но умоляю вас, государь – два-три глотка, не более! На сладкое никаких печёных ...блюд, только ягоды и фруктаж. Клюква, калина, прочее. Есть и пить вам отныне следует только из серебряной посуды: серебро способствует оздоровлению пищи... Но и это не всё, государь.
Княгиня сделала эффектную паузу, чинно сложив руки и дожидаясь реакции императора. Да, государь действительно изнурён болезнью и переживаниями. Но как он встретит предложение ввести жёсткий распорядок дня и множество ограничений, ещё не известно. Может рассмеяться и сказать – добро, быть по сему. А может и разгневаться.
- Что, матушка Марья Даниловна, небось, и ты станешь говорить, будто мне следует отказаться от табака и хмельного? – усмешка его величества стала ещё кривее и безрадостнее.
- А также строго отмерить время, уделяемое государевым делам, - с тихим вздохом продолжала княгиня. – Совершенно вы от них не откажетесь, однако отдых вам необходим не менее лекарств.
- В противном случае?..
- В противном случае неизбежно, как говорят ваши лекари, хи-рур-ги-чес-кое вмешательство, - она по складам произнесла сложное слово. – А это уже не несколько часов дополнительного отдыха. Это уложит вас в постель хорошо, если на месяц, и о делах придётся вовсе забыть. Ваш недуг и без того слишком далеко зашёл, не усугубляйте, ваше величество.
Она ожидала, что государь будет раздосадован, но его лицо не переменилось, оставаясь всё таким же землистым и мрачным. И несложно было догадаться, о чём он думал. О годах жизни и более-менее сносного здоровья, что предстоят ему после лечения. О том, что единственный прямой кандидат в наследники слишком мал и слишком неохотно слушает учителей. О том, что ждёт страну, если болезнь окончательно съест его прямо сейчас.
- Прошу меня простить, ваше величество, - проговорил Блюментрост, прервав затянувшуюся паузу. – Но здоровье государя есть дело государственное. Вы отныне сами себе не принадлежите.
- Ваше величество, молю, прислушайтесь к словам вашего лейб-медика, - поддержала его княгиня. – Начинать лечение следует прямо сейчас, не откладывая.
- Ладно, - хмуро произнёс государь. – С чего именно начинать будете?
- С составления каждодневного ранжира, ваше величество, - лейб-медик, пользуясь привилегией своего положения, не церемонился. – Сим мы с вами сейчас и займёмся, пока её сиятельство княгиня изволит составить вашу диету на первые дни... Да, да, ваше императорское величество, именно с бумаг мы и начнём. А вы как думали?
- Мне от одного тебя спасу не было, теперь вдвоём загрызёте, - невесело рассмеялся государь.
Он и вправду очень плох, подумала княгиня. Настолько плох, что не имеет сил даже рассердиться или вспылить.
Но будущее альвов в её руках. И видит бог людей, она этого шанса не упустит. За неё – тысячелетия опыта.

***

Большой приём и бал удались на славу.
Государь император праздновал обручение старшей дочери, а такое событие не каждый день случается. Было чествование жениха и невесты, были увеселения и танцы, был фейерверк. Радовались практически все – знатные гости, отдыхавшие на чудесном празднике в этот холодный предзимний день; слуги, получившие неограниченный доступ к блюдам с царской кухни; музыканты, имеющие случай продемонстрировать своё искусство всему Петербургу, и надеющиеся вскорости получить приглашения от именитых персон; швеи и модистки, хоть и не имевшие чести быть приглашёнными на бал, но молившиеся, чтобы такие увеселения случались почаще... Не рады были одни лишь голштинцы, да Анна Петровна. Почему? Да потому, что государь император не давал согласия на помолвку, покуда молодой герцог и его старшая дочь не присягнули отречься от прав на престол российский. Правда, оговорено было, что император имел право призвать в Россию любого из их будущих детей, но, право слово, положение регента при малолетнем правителе всё-таки отличается от прямого царствования. Натянутой, искусственной выглядела радость императрицы. Охлаждение отношений с супругом было видно невооружённым глазом, да Пётр Алексеевич и не пытался этого скрывать. Совершенно лишать её возможности присутствовать на обручении и балу он не стал, но держался с ней подчёркнуто холодно. Ему тоже было невесело. Единственный наследник по мужской линии – нелюбимый внук Петруша, рождённый от нелюбимого сына. Остальные претенденты – женщины, а он, похоже, до сих пор не мог забыть сестрицу Софьюшку и её правление.
Пожалуй, единственным человеком, искренне предававшимся радости празднества, была здесь Елизавета Петровна. Отречение старшей сестры и холодность отца к Петруше раскрывали перед ней блестящие перспективы, от которых кружилась голова. Но ей было всего пятнадцать лет, голова больше кружилась от танцев, в большей части которых её кавалером был сказочный принц. Самый настоящий. Пусть принц-изгнанник, пусть он моложе её, но до чего же хорош!.. Не замечала Елизавета Петровна, как хмурились отцы – и её собственный, и князь альвов. И у того, и у другого были иные планы на будущность своих детей, и амурам порхать тут не позволят.
- Глянь-ка, Михайла Петрович, - государь взглядом указал на танцующую пару, – каково моя дурища на твоего младшего смотрит.
- Елизавета Петровна не глупа, ваше величество. Она слишком молода, чтобы здраво оценивать обстоятельства, - деликатно ответил ему князь. – Обещаю повлиять на сына, дабы он ограничился лишь дружбой с ея высочеством.
- Говорят, ты старшего женить собрался?
- Верно, государь. Ему уже пора.
- Ты подумай насчёт породниться с кем-то из нашей знати, - в голосе государя послышались странные мрачноватые нотки. – Коли вы особняком держаться станете, вас невзлюбят, а там и съедят, не подавятся. А коли породнитесь, так свояков, небось, не тронут.
- Понимаю, государь, - праздник – надо сказать, на взгляд альва и без того весьма невзрачный – при этих словах враз потускнел. Родниться с людьми! – Наверняка вам также доложили, что некоторые вдовы из числа наших холопов, выданные замуж за ...местных крестьян, уже в тягости. Пока мы с супругой будем говорить с главами знатнейших семейств России, пока найдётся подходящая невеста, пока обсудим условия брачного союза, явятся первые дети. Тогда можно будет с уверенностью судить, будет ли удачен брак моего сына. А далее наступит черёд иных знатных семей. Они будут недовольны, но против моей воли, воли князя, не пойдут.
- Что ж так? – государь сощурил глаза. – Али противно с нами дело иметь?
- Вы уж простите, государь, - князь опустил взгляд, словно пытался хорошенько рассмотреть паркет. – Вряд ли отношения альвов и людей нашей родины можно назвать... приятными. Трудно будет это переломить.
- Ничего. Поживёте среди нас, хлебнёте всякого полной ложкой – образумитесь... А младшего приструни, княже. Не то я сам этим займусь, обоим уши оборву, враз одинаковы сделаются. Амуры над ними порхают, видите ли...
Князь тонко усмехнулся. Разумеется, он сумеет внушить младшему, что не стоит зариться на кусок, который ему не по чину. Иначе вместо амуров – местных духов любви – над княжичем и царевной вполне может запорхать государева дубинка.
Но это будет после бала. Пусть пока танцуют, радуются.
Князю было невдомёк, что в тот же холодный предзимний вечер, когда петербургская знать праздновала обручение старшей царевны, на пограничной заставе южнее Риги приключился нежданный казус...

В этот холодный предзимний вечер, когда с моря налетали порывы влажного ледяного ветра, щедро сдобренного липкими хлопьями мокрого снега, добрый хозяин собаку бы за дверь не выгнал.
Дорога, сколь было видно из окошка, пустынна. Оно и понятно: в такую погоду ни один человек в здравом уме не тронется в путь. Разве кто припозднился или по делу спешному. На то и пританцовывает, завернувшись по самые глаза в плащ, невезучий солдат, чей черёд ныне сторожить. Ни единого путника прозевать не должно, не то комендант в Риге голову снимет. Ну, пусть не голову, так шарф офицерский, что для чести урон.
- Ты, Осип, на мороз идучи, не вино пей, а молочка горячего, - поучал офицер солдата-новобранца. – От него натуральное тепло идёт. Винцо хорошо, когда с мороза да к печке, тогда согреешься скорее. А на ветру от него поначалу тепло по жилам расходится, да быстро улетает. Уразумел?
Судя по глазам и быстрому, но унылому ответу, солдатик уразумел. Но на початую бутылку всё равно поглядывал с вожделением. Нет, это вино он точно не получит, не по рылу ему французские вина. Водочки нальют, как сменится. Хорошая у тутошнего шинкаря-поляка водочка. А покуда пускай молоко хлебает. За хвори среди солдат с кого спросят, ежели не с него, с офицера?
Но не успел он налить рубинового вина в обычную глиняную кружку – где ж тут хрустальным бокалам-то быть? – как на крыльце загрохотали сапожищи дежурного. Дверь распахнулась во всю ширь, вместе с холодным ветром впуская здоровенного детину в плаще, облепленном снегом.
- Ваш благородь , едут! – прогудел детина, и тут же всунулся обратно на улицу, забыв закрыть дверь.
Впрочем, зачем её теперь закрывать? Всё одно надо выходить, проверять документы у проезжающих...
Тёмно-синее вечернее небо, затянутое пеленой туч, поприветствовало его благородие снежным зарядом в лицо. Ещё чуть, и совсем стемнеет. Хорошо хоть фонари горят, не то вовсе темень была бы – хоть глаз выколи. Но за кругами света, вырванными фонарями из снежной пелены, разглядеть что-либо было совершенно невозможно. Солдат расслышал стук копыт и чавканье грязи под оными.
И впрямь едут, из земель немецких да в Россию-матушку.
Кого ещё черти принесли в такую погодку?
Силуэты всадников вырисовались из усиливавшейся снежной круговерти, словно призраки. Движущиеся чёрные пятна на фоне густой тёмно-синей пелены, щедро сдобренной белыми «мухами», пролетавшими в пятнах света фонарей. Вскорости стало видно, что теней менее десятка. Семь или восемь весьма молчаливых теней, надо сказать. Всадники не производили ни единого звука, одни лишь лошади пофыркивали и месили копытами дорожную грязь, да время от времени глухо звякали пряжки на амуниции.
Одна из безмолвных теней, придвинувшись к границе светового пятна, остановилась. Господину офицеру показалось, будто всадник поднял руку, словно давая сигнал остальным, и те тоже придержали коней.
- Кто таковы, куда едете? – спросил он по-немецки, невольно насторожившись. – Подорожную предъявите, будьте любезны.
Случись чего, солдатики без шума никого не пропустят, а гарниза в приграничной деревеньке, стрельбу услыхавши, по тревоге поднимется. Но так не хотелось никаких происшествий допускать! Смерть как не хотелось.
Вместо ответа передний силуэт почти беззвучно стёк с седла. Именно стёк, словно вода или ком мокрого снега. От этого аж мороз по коже пробрал. А через мгновение свет от масляного фонаря превратил безмолвную тень во вполне человеческую фигуру, закутанную в плащ с куколем, наброшенным на голову. Плащ был из дешёвого толстого сукна, и густо облеплен мокрым снегом.
- Господин офицер, - послышалось из-под куколя. Голосок был женским и весьма приятным, но по-немецки неизвестная дама говорила едва ли лучше его самого. – Вот единственная бумага, которая у нас есть.
Из-под плаща высунулась тонкая ручка, изящная, но красноватая от холода и ветра. И ручка эта протягивала ему сложенный в несколько раз истрёпанный листок «Ведомостей».
- Верно ли то, что здесь написано? – осведомилась незнакомка. – Верно ли, что мы отныне являемся подданными российского императора?
Осторожно развернув грозивший рассыпаться по протёртым сгибам листок, офицер едва не присвистнул. Ба! Да это же тот самый нумер, в коем пропечатали высочайший манифест о принятии под руку императора неких альвов! Ишь ты, подданные каковы! Сей манифест им в эту глушь ещё когда передали, да и альвов он никого не видал. А тут нате вам, явились. Был бы перед ним мужик, потребовал бы немедля рожу показать. Но даму не вынудишь снять куколь под сыплющейся с неба мокрой мерзостью. Некуртуазно сие. Однако же и убедиться, что не дурят его, не грех.
- Верно, госпожа, - ответил офицер. – Иных бумаг точно нет? Тогда я обязан известить коменданта, дабы тот выписал вам подорожную. Сам я полномочий на сие не имею. Не желаете ли пройти в караулку, покуда я письмо отпишу?
Женщина, не сказав ни слова, шагнула к крыльцу. Следом за ней, соскользнув с усталой лошади, двинулась вторая тень. Это было уже против правил, и офицер заступил ей дорогу.
- Не положено!
Тень дёрнулась в сторону. От этого движения мокрый куколь сбился, явив прехорошенькое личико. Молоденькая, совсем юница. Но с этого прекрасного личика на него в упор смотрели два синих осколка ненависти.
Господи, за что ж она его так невзлюбила-то? Вроде не успел ещё ничего худого сделать, а эта малолетка его уже загрызть голова.
- Это моя воспитанница, господин офицер, она всегда меня сопровождает, - дама поспешила обернуться и уладить дело. – Пожалуйста, пропустите её.
Отчего ж не пропустить? Даме, коли знатная, и впрямь не пристало без камеристки ходить. Но за что такая ненависть?
Осведомиться о количестве сопровождающих даму альвов да короткое письмо в три строки написать было недолго. Позвать Осипа, как самого молодого, и велеть ехать в деревню, сопровождать ищущих защиты государевой. Но, покуда он запечатывал записку, покуда солдат бегал к коновязи, у него было некоторое время, чтобы разглядеть гостью... Да. Одёжка на даме мужская, нездешней работы и добротного сукна. Видать, некогда стоила немалых денег, но сейчас латаная-перелатаная. Сапожки худые. Плащик с чужого плеча, если он не ошибся, немецкий или голландский. Перевязь добротная, кожаная, с узорным тиснением, а на оной шпага болтается. Нет, не шпага, скорее, меч узкий с рукоятью драгоценной. За поясом пистоль, на поясе кошель. Остальное имущество дамы, видать, в седельных сумках обретается. Негусто. Но всё это вкупе показалось офицеру куда интереснее, чем нелюдские острые уши, на которые пялились солдатики, да писаная краса гостьи. Хоть и выглядела она лет на тридцать, и в дороге утомилась, и обносилась изрядно, но не усталой бабой смотрелась, а натурально царицей.
И глядела она на него, как царица на холопа. То есть как на пустое место.
Ох, приползла на землю русскую змеюка... Эдакая, ежели родичи не обломают, беды наделает. И не пропустить никак не можно. Повода нет, а его предчувствия никому не интересны. Его бы воля, он бы ушастых в деревне помурыжил, покуда людишки из Тайной канцелярии прибудут. Да нет тут его воли. Полковнику решать, выписать даме и её свите подорожную, али придержать до выяснения.
Покуда занимались эпистолярией, на дворе поднялась такая метель, что в десяти шагах ничего не разглядишь. Местности не зная, в двух шагах от избы заблудишься. Солдат, сопровождавший гостей, держал фонарь на палке, и альвы последовали за ним. Точнее, за пятном света в белой круговерти.
- Осип, - улучив минутку, он обратился к солдату по-русски. – С гостями держись учтиво, полковнику письмо передай, а на словах добавь, что вид эти... ушастые имеют самый разбойничий. Как передашь, сразу назад... Понял?
- Понял, ваш благородь, - кивнул парень, тако же голос понизив. Не дурак.
Деревня рядышком, за поворотом. Бог даст, всё будет хорошо.
Но отчего так тревожно на душе?

Этот постоялый двор... Эта дыра в самом неприглядном уголке мира людей... Этот деревянный домишко с комнатами, в которых привольнее всего себя чувствовал один сквозняк... Разве здесь можно жить?
Одно хорошо – хотя бы ночуют под крышей. В пути по землям враждебно настроенных людей приходилось отдыхать в лесу, в наскоро построенных шалашах. А когда опала листва, стало совсем неуютно. Лишь позавчера им повезло заночевать в пустующем лесном домике, хозяину которого тоже очень повезло, что он в тот день находился в отлучке. Но там чувствовался домашний уют, пусть и человеческий. А здесь...
Постоялый двор. Временное пристанище. Но разве нельзя сделать его хоть чуточку удобнее?
Несмотря на отвратительное настроение, альвы спустились в трапезную. Следовало хорошенько подкрепиться перед дорогой. Они по-прежнему не доверяли людям и их словам. Здесь начиналась иная страна, не Германия и не Польша, где они были вынуждены отойти в леса и атаковать врагов, прикрывая отход остатков народа на восток. Но люди – это люди, везде их природа одинакова. Так же, как и природа альвов, на какие бы страны те ни делились. Следовало соблюдать осторожность. Ей, княжне Таннарил, несложно было хранить безразличие и отстранённость. Воины? Они могли бы поделиться своей выдержкой с кем угодно. Но юная Ларвиль? Кто из них умел владеть собственным лицом в тринадцать лет? Этому искусству альвы учатся столетиями.
Учились. Раньше.
Теперь, глядя в зеркало, княжна испытывала убийственную смесь тоски и страха. Вместо вечно молодой дочери Первосотворённых оттуда уже второй год смотрела на неё женщина примерно тридцати человеческих лет. Всё ещё прекрасная, но уже с признаками увядания. Пока едва заметными, но время идёт, а годы беспощадны. Лишённые благодати богов альвы старели и умирали так же, как и люди.
Её отряд терял бойцов не только в боях с людьми, но и в безнадёжном сражении с навалившейся старостью. Многие из тех, кто был свидетелем эпохи Сотворения, пали на собственные мечи, понимая, что беспомощные старцы сковывают отряд. Остались молодые, те, кому не минуло ещё четырёх-пяти тысяч лет, да тринадцатилетняя княжна Арфеннир. Единственная выжившая из своей некогда многочисленной семьи. Люди сочли её мёртвой и оставили лежать на дороге, в луже собственной крови. В противном случае она разделила бы участь выживших в той стычке родственников, сгоревших заживо на специально сложенных для этого случая кострах... Умом княжна Таннарил понимала, что у людей были некоторые основания для такого ожесточения. Клан Арфеннир истребил немало их сородичей, причём путь людей в свой загробный мир отнюдь не был лёгким и быстрым. Но сердце кровоточило и требовало мести. Люди из разряда дичи перешли в разряд врагов. Врагов следовало уничтожать, невзирая ни на какие препятствия. Тем более, что бессмертия больше нет, и время поджимает. Но... что будет дальше? Людей много, больше, чем капель в море. Они объединены в государства на манер альвийских, у них есть сильные государи и огнестрельное оружие. Что будет с альвами, если восстановить против себя всех людей этого мира, даже думать не хотелось.
Вот если бы удалось натравить одних людей на других, чтобы они сами себя истребили... При одной мысли об этом княжна Таннарил едва могла сдержать улыбку. Отец поступил мудро, уведя остатки народа на восток, в страну, которая славится терпимым отношением к чужакам. Там народ сможет восстановиться, несмотря даже на ограниченный срок жизни. Женщинам, правда, придётся много и часто рожать, чтобы народ умножился. Даже ей, скорее всего, отец или брат подыщут достойного супруга. Одновременно с этим следует опутать властную верхушку страны своим влиянием, возможны и династические браки, как бы мерзко это ни выглядело. И через два-три поколения...
- А-а-а! – чей-то гнусавый рёв прервал полёт мыслей княжны Таннарил, вернув из заоблачных высей далеко идущих политических планов на землю, в трапезную постоялого двора. – Это они, разбойники ушастые!
Ревел высокий человек в красном камзоле с чёрными отворотами. Глаза выпучены, усы топорщатся, рот распялен в гримасе ненависти. Орал он по-немецки, а это значит, что где-то их пути вполне могли пересечься. Вот ведь принесла его нелёгкая... Случись эта встреча в лесу, княжна знала бы, что делать. Но они только-только пересекли границу России, давшей приют альвам. Ознаменовать свои первые шаги в этой стране смертоубийством – значит, похоронить все старания отца. Оставалось одно: до последнего избегать столкновения, а в случае его неизбежности сделать так, чтобы виновным признали этого неугомонного.
Да он ещё и один... А, нет. За спиной маячит вторая небритая рожа. Этот одет скуднее и держится не столь нагло. Слуга, должно быть... Или его господин рехнулся, или у него действительно серьёзные счёты с её воинами. Но немец может привлечь на свою сторону других людей, мирно завтракавших в той же трапезной. Здесь не Саксония, где альвы, устраивая налёты на деревни, почти не встречали сопротивления, до того их боялись. Остзейцев даже там считали людьми недалёкими и чересчур задиристыми. Эти – полезут драться.
Как некстати...
- Успокойтесь, любезнейший, - ледяным тоном прирождённой королевы проговорила альвийка. – Я вас не знаю.
- Она не знает! – взорвался незнакомец. – Она, видите ли, не знает! Брата моего кто на колу умирать бросил? Кто его семью загнал в дом и сжёг? Его имение кто разорил? Не ты, так твои сородичи! Нелюди поганые, язычники!.. Люди, бейте их, бейте нечисть лесную во имя Господа!
Княжна не могла припомнить ничего подобного, в чём её обвинял этот человек, но, вполне вероятно, что кто-то из командиров и развлёкся подобным образом. Добыча провианта и огнестрельного оружия иной раз сопровождалась различными эксцессами. Но обстановка в трапезной начала меняться, и не в пользу альвов. Теперь княжну сверлили уже несколько пар глаз, наполнявшихся гневом и ненавистью. Кое-кто уже и со скамеек поднялся, и даже за шпагу хватается. Ну, точно, остзейцы. Ещё непуганые.
Драка из вероятной становилась неизбежной. Это княжна видела по округлившимся от страха глазам содержателя постоялого двора, по тому, как он мелко крестился и поминал «матку бозку». Поляк, должно быть. Поляков они тоже грабили.
Что ж, если драку нельзя предотвратить, стоит дать воинам возможность немножко размяться. Без серьёзных последствий, просто набить кое-чьи морды для развлечения.
- Госпожа, - зато в сапфирово-синих глазах Ларвиль загорелся огонёк радости. Девочка с надеждой взглянула на приёмную мать, положив ладошку на рукоять кинжала. – Можно мне?..
- Спокойно, маленькая, - сдержанно улыбнулась ей княжна. – Твоё время ещё не настало... Илвар!
- Слушаю, госпожа, - отозвался старший из пятёрки воинов, сопровождавших её в пути.
- Оружие оставить. Проучим их, как холопов, голыми руками.
Альв сверкнул белозубой улыбкой. Воин. Его стихия – драка. Не то, что у неё. Хоть княжна и избрала однажды путь меча, но княжеское происхождение и воспитание никуда не девалось. Она была и осталась прежде всего политиком, и лишь во вторую очередь – воином.
- Господа, господа мои, умоляю, не надо драки! – шинкарь, невысокий кругленький человечек на несоразмерно тонких ножках, внезапно бросился наперерез немцу в красном камзоле. – Это недоразумение, господа, клянусь вам!
- Пшёл прочь!
Поляк, получив изрядный пинок, отлетел к стойке, сбив по дороге пустую скамью. И это словно подстегнуло немца совершить крайне необдуманный поступок.
Он вынул шпагу из ножен.
Кто первый обнажает оружие, тот виноват. Единый закон для двух известных княжне миров. Теперь можно и душу отвести.
- Не убивать! – скомандовала она воинам. – Повеселимся.
И началось веселье.

- Кшись!
Тощая, рябая женщина, волей господней доставшаяся ему в жёны, отсутствие красоты компенсировала изрядной деловой хваткой и беззаветной преданностью. Вот и сейчас она, невзирая на вспыхнувшую драку, ринулась к мужу и едва ли не на руках перетащила его за спасительную стойку. Только там к нему вернулся помутившийся, было, рассудок.
- Рузя, живо пошли Людвига в гарнизон! – визгливо прокричал он, сам не свой от страха. – Солдаты! Пускай солдат пришлют! У нас тут смертоубийство! Сражение! Армагеддон!
В стенку прямо над ними врезалась полупустая винная бутылка. Разбившись, она оставила болезненно-красную кляксу на свежей побелке и обдала хозяев осколками. Рузя испуганно вскрикнула и на четвереньках поползла к задней двери, не замечая, что подметает юбкой острое мутное стекло.
В этой чёртовой глуши только солдаты русского пограничного гарнизона могли призвать разбуянившихся гостей к порядку. Зря он пустил вчера ушастых на постой. Говорили же ему сродственники из Польши: где альвы, там беда. Не послушал. Надо было их в Ригу спровадить, пусть бы там попробовали драки устраивать.
Немного расхрабрившись, хозяин выглянул из-за стойки. И пришёл в тихий ужас.
По залу летали скамейки, бутылки, тарелки со снедью, связки луковиц, сорванные со стен, какие-то корзины, и даже чей-то ботфорт. Противоборствующие стороны активно мутузили друг друга, обмениваясь не только вещественными аргументами, но и сопровождая оные словесно. Стоял оглушительный треск, звон и мат, разбавленные звонким смехом альвов. Ушастых было всего семеро, включая соплячку, забившуюся в уголок, но дрались они ловко, притом не пуская в ход оружие. Недаром при численном превосходстве людей преимущества не было ни у кого. Даже малявка ушастая, и та швырялась тяжёлыми глиняными кружками, радостно визжа при каждом точном попадании.
- О, матка бозка, они же всю посуду перебьют!.. – простонал Кшиштоф, без сил сползая обратно под стойку.
Мысль об убытках терзала его сердце и душу, вложенную в каждый камешек, в каждую досочку, в каждую, пропади она пропадом, тарелку. А какие вкуснейшие блюда сейчас беспощадно втаптывались в посыпанный соломой пол! Сам пан полковник не брезговал отведать Рузиной стряпни, а эти... Что швабы  чёртовы, что ушастые нелюди – и те, и другие враги бога и веры.
Где же солдаты, чтоб им пусто было?!!
Не успел он подумать об этом, как на крыльце загрохотали тяжёлые солдатские сапоги. Громко стукнула раскрытая жестоким пинком дверь, и к переливчатым, издевательски весёлым восклицаниям альвов и густым немецким ругательствам прибавился громкий, многоголосый русский мат.
- А ну тихо, мать вашу так и эдак! Арестую, к едрене матрене!
- Езус-Мария, - едва слышно проскулил, в двадцатый раз крестясь, Кшиштоф. – Слава богу, пришли, схизматики чёртовы...
В трапезной как-то сразу стало скучно.

Метель, кружившая всю ночь, намела изрядно снега. В самый раз начинать санный путь, вроде бы. Ан нет, тут сегодня снег да морозец, а завтра дождь и болото непролазное, и так чуть не до Крещения Господня, когда белое снежное покрывало наконец-то ложилось на землю до конца промозглой весны. Сегодня был как раз такой обманчивый морозный денёк, когда довольно приятно смотреть из окошка на проезжающие экипажи и телеги, но так не хочется покидать протопленные комнаты и, завернувшись в плащ, тащиться в австерию Кшиштофа. Чёрт его принёс, не мог в Курляндии промышлять, или в родной Польше... Ладно, бог с ним. В конце концов, ежели его зовут, то, несомненно, признают властью в этой промозглой дыре.
Эхе-хе, служба государева...
Полунищему дворянину-однодворцу, чья военная карьера началась с неудачи под Нарвой, стоило немалых усилий дослужиться до полковничьего чина. Да и то повышение сие скорее на опалу похоже. Иные из его сослуживцев по большим гарнизонам сели, хоть и в чинах невеликих, а его засунули в пограничье. В новые земли, купленные государем императором у шведов за немыслимую сумму – два миллиона золотых рублей. Сиди тут, дрожи от промозглой холодины, господин полковник. Разнимай драчунов трактирных, будто солдаты сами не способны это сделать. Кто ж там подрался-то? Или немца знатного пришибли? Нешто чернильной душонки, из Риги присланной, мало, и разобраться более некому?
Но меньше всего господин полковник ожидал увидеть, кто именно там подрался.
Манифест государев-то и им, сидевшим в дальней дыре, читали. Однако же альвов самих ни он, ни его подчинённые ни разу не видели. Видоки описывали их всяко, кому из оных верить – непонятно. Но, увидав тех самых драчунов, опознал их доподлинно.
Альвы.
Стоят, тихие такие, глазки долу, вид имеют самый что ни на есть невинный. Аки детишки, мамкино варенье слопавшие. У двоих молодцов рожи поцарапаны, ещё у одного платьишко винищем залито. Но это, похоже, весь их ущерб. Зато саксонский дворянин, что, по словам лейтенанта, стал зачинщиком непотребства, пострадал куда больше. Половина рожи распухла, камзол попорчен, да шпага сломана. И дурачьё местное, кого он сумел подбить на драку с альвами, охает да синяки считает.
- Моё почтение, пан полковник, - Кшиштоф угодливо раскланялся. Его рябая жена испуганно приседала, изображая реверансы. – Извольте присесть, пан полковник, вот тут скамейка чистая.
- Славно у тебя погуляли, - хмуро бросил ему «пан полковник», присев на указанную скамейку. Нечего ноги трудить во время дознания. – Рассказывай, что видел.
Слушая суетливый рассказ кабатчика – можно было подумать, будто его заведение штурмовали две армии, а не чесали кулаки досужие драчуны – полковник постепенно мрачнел. Как ни был сбивчив поляк, но дело получалось ясное: проезжий саксонец, узрев мирно завтракающих альвов, не сдержался и начал хвататься за шпагу. Добро бы сам голову под удар подставлял – по рассказу поляка выходило, что оный саксонец призывал добрых людей, завтракавших там же, к избиению добрых альвов, коих именовал нечистью и обвинял в гибели брата.
«Чернильная душонка», скучнейший серый человечек из тутошних, остзейской немчуры, скрипел пёрышком, занося показания на бумагу.
- Стало быть, гости твои, - кивок в сторону остроухих, - по-немецки разумеют?
- Точно так, пан полковник, точно так, - суетясь, отвечал Кшиштоф. – Ясновельможная пани изволили говорить по-немецки.
Пани? Так вон тот альв, что впереди всех стоит – баба, да ещё ясновельможная? У кабатчика-то глаз намётанный, ему последнее дело не угодить знатному постояльцу, в каком бы виде тот ни путешествовал. Нехорошо. Родовитое бабьё – это всегда не к добру. Шума много, а толку мало, одна головная боль. Что ж, раз уж взялся за дело, не годится бросать его в самом начале. А немецкий он знает не хуже природного немца.
- Госпожа, прошу вас, - он указал на альвийку. – Подойдите и назовитесь. Кто таковы, куда и зачем едете.
Женщина была ослепительно красива и ступала так, словно не в придорожном кабаке дело происходило, а во дворце. От неё исходил несильный, но различимый запах – прелая листва, порох, дым, конский пот. Может, и успела, когда устраивались на ночлег, отдать одёжку кабатчиковой жене в стирку, не то несло бы от неё, как от солдата в походе. Одёжка, к слову, потрёпанная. Однако держалась альвийка прямо-таки царицей. Стало понятно, отчего Кшиштоф сразу признал в ней родовитую даму. От иных людей явственно веяло властностью, уверенностью в том, что любой их приказ будет выполнен. Таков был Пётр Алексеевич. А у этой дамы властность была словно весенний родник, текущий под мутной снежной коркой. Вроде не видать, а имеется. И кабы ног не промочить, неосторожно ступивши. Враз накатило странное чувство – будто никак не возможно сидеть в присутствии этой дамы. Надобно встать и поклониться.
«Ну, уж нет! Я тут начальство!»
Мгновенная вспышка гнева улеглась так же быстро, но она помогла справиться с наваждением. Полковник успел заметить, как в зелёных глазах красавицы промелькнуло нечто вроде удивления.
- Раннэиль, княжна Таннарил, - хрустальным голоском проговорила она, чуть склонив голову перед представителем власти. – А это моя свита. Мы идём под руку императора российского.
Свита, значит. Вот эти пять разбойных морд и девчонка с длинной косой – её свита.
- Рассказывайте, княжна, - он хмуро взглянул на альвийку, уже догадываясь, что услышит.
- Мой рассказ будет коротким, господин офицер, - остроухая красотка снова кивнула – оказала, дескать, великую честь. – Мы завтракали, никого не трогали, а этот господин в красном набросился на нас с обвинениями. Я заявила, что не знаю его и не понимаю, о чём он говорит, предложила успокоиться. Но этот господин стал подстрекать окружающих напасть на нас, ударил почтенного хозяина этого дома и, наконец, взялся за оружие... Мы всего лишь защищались, господин офицер.
- Полковник Новиков, - сообразив, что даме неизвестен его чин, он представился. – Может, я не разбираюсь в альвах, княжна, но неплохо разбираюсь в солдатах. Ваши молодцы могли бы утихомирить всех и без разгрома.
- Ах, господин полковник, - альвийка виновато улыбнулась и потупила глазки. – Они могли бы сделать это до того, как мы пустились в путь, полный опасностей. Более месяца мы ночевали в лесу, на голой земле, а ведь сейчас не лето. Мы мёрзли и страдали от голода, стараясь добраться до России незамеченными. Потому неудивительно, что мои воины ослабели.
Голосок-то какой нежный. Прямо ангельский. Но не верится что-то. Рожи у её гвардейцев и впрямь разбойничьи. Видать, и вправду натерпелись они по пути, да только не в слабости дело. Побезобразничать захотелось, коль случай выпал, вот и разнесли поляку заведение. Всё равно, мол, немец виновен, не им платить.
- А ты что скажешь, человек проезжий?
Раз уж речь зашла о немце, пусть и он слово скажет. Хоть и досталось ему, шатается, будто пьяный. Если бы слуга не держал, пришлось бы на лавке сидеть.
- Ты тут раньше меня. Имя этого господина записал? – это уже «чернильной душонке».
- Крейц, господин полковник. Зигмунд Крейц, - негромко подсказал провинциальный секретарь .
- Фон Крейц, с вашего позволения, - процедил саксонец, ощупывая собственную челюсть. Говорить ему было трудненько: крепкие же кулаки у альвов. – С тех самых пор, как эта нечисть остроухая угробила моего брата.
- Это сделала княжна Таннарил? Есть свидетели?
- Нет, то была не она. Но какая разница, господин полковник? Все они одинаковы.
- За шпагу хватался?
- Было дело, господин полковник, - саксонец потупился: отпираться при таком количестве свидетелей было бы глупо.
- Вот ты за разорение и заплатишь.
- Это уж вряд ли, - невесело хмыкнул проезжий.
- Что, денег нет?
- Откуда ж им взяться, господин полковник, если эти... – ненавидящий взгляд в сторону альвийки, - не только убили брата моего, но и имение дымом развеяли? Ничего не осталось. Решил податься на службу к императору Петеру, а тут опять ...эти.
- «Эти, эти», - передразнил его полковник, которому вся эта история успела изрядно надоесть. – За буйство штраф уплатишь, коли ума не хватило шпагу свою в ножнах держать. Лошадь, сбруя – что там при тебе есть? Оставишь здесь.
- А как же... как же я, пешком в Петербург пойду, что ли, господин полковник? – возопил саксонец. То есть, попытался возопить. Разбитая рожа сразу напомнила о себе. – Что же мне делать?
- Кругом – и марш, - ощерился полковник. – Застава недалеко, Курляндия не за горами, дойдёшь. Буянов и дураков у нас своих вдосталь, немецкие не надобны.
Саксонец, разумеется, кричал о несправедливости, но полковник уже твёрдо решил, что не впустит его в Россию. Натерпелся в своё время от таких, кому офицерский шарф едино за немецкое имя давали. А ко всему привыкший провинциальный секретарь, невзирая на шум, дотошно заносил на листы решение полковника: штраф взыскать, из пределов Российской империи выслать. С местного дурачья тоже денежку стряхнул, чтоб неповадно было за заезжими дураками глупости повторять и в драки ввязываться. А вот альвы... Ну, не понравились они ему. Немцы-то, вот они, как на ладони, а эти себе на уме. Вроде бы тихие, смирные, говорят ласково, даже винятся, а всё равно чувствуешь – не о том они думают.
Полковнику страсть как хотелось и с них штраф стянуть, за учинённое безобразие. Да вот беда, зацепиться не за что. Кругом чисты выходят, да ещё по манифесту государеву явились, да ещё княжна. А ну как пожалуется? Бабьё родовитое, оно всё одинаково, хоть с круглыми ушами, хоть с острыми.
Саксонец, ругаясь, уплёлся в сторону заставы, поддерживаемый слугой и без особого вежества провожаемый двумя солдатами. Прочих полковник разогнал по комнатам, повелев дожидаться его окончательного решения. Плохо здесь без судейского чина. Сколько писано про то за два года, сколько бумаги изведено, а не шлют  пока. Секретарь – не та шишка, чтобы дела разбирать. Всё самому приходится делать.
- Иван Карлович. – негромко сказал он «чернильной душонке», пока жена кабатчика и прислуга собирали глиняные и стеклянные черепки с пола. – Всё записал?
- Всё, Григорий Самойлович, - остзеец говорил по-русски довольно чисто. – Дело вроде бы обычное, однако же – альвы... Вы уж простите, но я взял на себя смелость побеспокоить вас.
- И правильно сделал. Ты вот что, Иван Карлович... Как управишься, напиши губернатору в Ригу. Сам знаешь, что и как писать. А я уж полковому писарю работёнку задам, пускай приказы по всем гарнизам составит. Эти альвы, видать, первыми до нас добрались. Но будут ещё. Ребята они беспокойные, так что пускай там наши ухо востро держат.
Понимая, что сказанное про «ухо востро» звучит двусмысленно, полковник криво усмехнулся. Альвы и впрямь ребята беспокойные, и, если их к порядку не призвать, много бед натворят. Но коли смогут прижиться... В солдатах он и впрямь неплохо разбирался. Если поверить этой княжне про холод и голод в пути, то даже заморённые альвы в рукопашной дорогого стоят. Правда, он ей не очень-то верил. Но заполучить в полк хотя бы роту таких остроухих солдатиков было бы неплохо.
Пусть они посидят здесь в ожидании решения своей участи. Секретарь своё дело знает. Его письмо губернатору будет составлено таким образом, что вскоре следует ждать оттуда государевых людей.

+8

7

Как же медленно тянется время, когда совершенно нечем заняться...
Княжна откровенно скучала. Даже мысленно укорила себя за то, что не нашла времени изучить человеческие письмена. Трудно ли было поймать грамотного человека и заставить его поделиться знаниями? Языку ведь у пленного солдата научились, и честно расплатились с ним за науку, отпустив восвояси. В конце концов, какая разница, одним трупом больше, одним меньше. Тем более, что отряд всё равно должен был менять диспозицию. Жаль, тот человек принадлежал к низшему сословию, и не владел грамотой. Сейчас можно было бы спросить у хозяев книгу сказаний, скоротать время. Ну, или хотя бы посмеяться над человеческими глупостями.
Увы. Приходится либо уходить в воспоминания, что никак не может радовать дочь Высшего из Высших, изгнанного мятежниками в мир, лишённый благодати богов, либо тоскливо смотреть в мутное окошко на редкие повозки, едущие в сторону города. Ничего не поделаешь, нужно ждать, пока приедет обещанный чиновник.
Воинам проще. Отъедаются и отсыпаются после скудной жизни в холодных лесах, не утруждая голову сложными мыслями. Они вверили свою судьбу ей, княжне Высокого Дома, и могут не заботиться о завтрашнем дне. Княжна за них обо всём подумает. Не будь княжны, точно так же подчинились бы старшему по чину или возрасту, хотя бы тому же Илвару. А она не может так же безмятежно спать в своей комнатке. Пища требовалась не только телу, но и уму. Хоть спрашивай у хозяев бумагу и письменный прибор, да самой садись за путевые записки.
- Госпожа... Могу я вас потревожить, госпожа?
У юной Ларвиль, судя по всему, та же проблема: нечем себя занять. Так почему бы им не занять себя беседой? Кстати, это выход из положения: можно продолжить обучение девочки, прервавшееся не по её вине.
- Что тебе, дитя? – княжна ласково улыбнулась воспитаннице.
- Осмелюсь прервать ваши размышления, госпожа, - девочка скромно потупила взор. – Но перед тем, как мы пустились в путь, вы обещали продолжить рассказ Ойвен Алентари, Сказания о Народе. Дабы скрасить наше ожидание...
- Ты права, дитя, - княжна не без удовольствия отметила, что Ларвиль совершенствуется в высоком стиле и манерах. – Неизвестно, когда приедет ...тот человек, облечённый властью. Пожалуй, это будет наилучшим времяпрепровождением... Итак, напомни мне, юная Арфеннир, на чём я прервала Сказание?
- На становлении Двенадцати Высоких Домов.
- Тогда слушай, дитя...
«...Сказано было одним – дана вам власть над деревьями, кустами и травами, их корнями и плодами, чтобы кормить и одевать Народ. Сказано было другим – дана вам власть над неразумными тварями, чтобы служили они Народу. Сказано было третьим – дана вам власть над огнём и металлами, чтобы создавали вы необходимые Народу вещи. Сказано было четвёртым – дана вам власть над оружием, что куют третьи, чтобы защищали вы Народ. Но пятым сказали боги – дана вам власть над всеми предыдущими, чтобы предстояли вы перед нами за весь Народ. И да будет вас Двенадцать, от Сотворения и до того дня, когда Мир поглотит Изначальная Тьма...»
Двенадцать. От Сотворения и до того дня, когда Мир... Который из двух, позвольте спросить?
Память княжны была бездонна, язык хорошо подвешен, манеры... Ну, какие манеры после двух с лишним лет в лесу и в бесконечных стычках с людьми? Хотя здесь, в тепле и меж четырёх стен, понемногу начала просыпаться прежняя княжна Таннарил. Она снова могла излагать воспитаннице Сказание высоким стилем, и одновременно думать о дне сегодняшнем. Ведь обещание боги не сдержали. Пять Высоких Домов в полном составе были изгнаны за грань. Что будут делать семь оставшихся, примкнувших к мятежнику? Переписывать древние легенды? Или...
Как она не допустила варианта, что пророчество всё же сбылось, и родной мир поглотила Изначальная Тьма? Ведь условие богов нарушено, Домов больше не двенадцать. Но если так, то кому повезло? Оставшимся, или им, изгнанникам?
При мысли, что негодяи, посмевшие выступить против отца, быть может, уже поглощены Тьмой, захотелось довольно улыбнуться. Но – нельзя. Сказание полагается излагать не только высоким стилем, выражение лица тоже должно быть возвышенным. Девочка должна знать, что Сказания – это святыня их народа.
Так удалось убить целый день. А наутро, когда они все вместе уже заканчивали завтрак в начисто убранном трапезном зале – кстати, здешняя хозяйка и впрямь вкусно готовит – княжной целиком завладело ощущение близости перемен. Чувство, свойственное только Высшим, да и то не всем. Что-то вот-вот должно случиться. Что-то, прямо влияющее на их судьбу.
Не успела княжна объявить об этом своей свите, как острый альвийский слух уловил быстрый глухой перестук копыт. К гостевому дому приближались всадники.
- Если я не ошиблась, это за нами, - проговорила княжна, поднося к губам новенькую глиняную кружку, наполненную горячим отваром из сушёных фруктов.
- Ваши приказания, госпожа? – поинтересовался Илвар.
- Сидим, доедаем завтрак и ждём. Если это за нами, то к нам же и обратятся.
Вчерашний день выдался солнечным и морозным, а сегодня небо с утра затянуло серой пеленой, снег размяк и больше не скрипел под ногами, хоть и не начал пока расползаться в мокрую грязную кашу. Надвигалась слякотная оттепель поздней осени, одна из последних перед неласковой здешней зимой. Хоть бы дождь не пошёл. Очень не хотелось бы пускаться в дорогу при такой омерзительной погоде.
Некоторое время были слышны голоса перекликавшихся людей и пофыркивание лошадей. Вскоре не только альвы услышали, как приезжие громко топали на крыльце, сбивая с сапог налипший снег. Тяжёлая дверь открылась, пропуская в трапезную троих человек, одетых по военной моде. Двое сразу заняли место за свободным столом, а третий направился прямо к стойке, за которой уже цвёл подобострастной улыбочкой хозяин гостевого дома.
Альвы, стараясь не упускать новоприбывших из поля зрения, продолжали спокойно дожёвывать вкусное мясо, запивая его приятным горячим отваром. Что бы там ни было, а стоит до конца воздать должное местным блюдам.
Обменявшись с хозяином несколькими фразами на непонятном языке, третий обернулся в их сторону. А затем не торопясь пошёл прямо к их столу.
Княжна плохо разбиралась в типажах людей, они все казались ей грубыми и одинаковыми. Но этот человек заставил её присмотреться повнимательнее. Грубоватое, как у всех людей, лицо было, тем не менее, правильным, с резкими чертами, словно отлитым из бронзы. В длинных тёмных волосах, накрытых треуголкой, серебрились редкие седые нити. Глаза... Вот глаза произвели самое глубокое впечатление. Голубые, с едва заметным зеленоватым оттенком, они были интересны не только своим цветом – кстати, совершенно обычным для здешних людей. Её, княжну, с детства учили распознавать тончайшие оттенки души собеседника именно по глазам. Так вот, если верить этой науке, то явившийся сейчас человек был, по меньшей мере, равен ей в искусстве чтения душ. По меньшей мере, если вовсе не превосходил.
Чутьё не подвело. Перемены явились в облике этого явно непростого человека.

- Позвольте представиться: титулярный советник иностранных дел коллегии Никита Степанович Кузнецов.
Была бы эта дама искушена в российских обычаях, догадалась бы, что имеет дело с человеком подлого происхождения, выслужившим чин и личное дворянство. Одно прозвание чего стоит. Ведь и вправду он кузнецов сын, и таковым, бесфамильный, был записан, когда в солдаты пошёл. Не погнали силком, как иных, сам вызвался, о чём ни разу не пожалел.
Его благородие титулярный советник... Сын деревенского кузнеца, самостоятельно освоивший немецкий язык и грамоту, тянувшийся к книжной премудрости и на равных споривший с иными дворянскими сынками о геометрии Евклида. Заметили его, смышлёного, государевы люди. Заметили и к службе приставили, к той самой, что ему по душе. А когда служба по душе, и карьер можно сделать. Вот он и рос по службе, не особо о том карьере заботясь. Главное-то что? Главное – само дело, а чин приложится.
Губернатор Репнин сейчас в Петербурге обретается – тяжело старику и Лифляндией управлять, и Военной коллегией. Вместо него дела правит де Бон, командующий Лифляндским корпусом. Вот к Герману Ивановичу и велено сих гостей доставить.
М-да. А гости-то непростые.
Господина титулярного советника обеспокоили не острые альвийские уши – что он, альвов не видал? – и не обтрёпанный вид пришлецов, и даже не то, что ими командовала дама. Маменька Никиты Степановича, помнится, и мужа своего, и детей в кулаке держала, и был тут кулак на зависть иным мужикам твёрд и силён. Нет. Матушка-покойница место своё знала, если надо было кому поклониться – кланялась. А эта дама точно из высокородных. Из тех, в ком царская кровь есть, не ниже. Судя по тому, что ему донесли, и что сам своими глазами увидел, не дура. А, стало быть, держаться с ней нужно почтительно и осторожно. И от всяческих штучек вроде давешней драки отвращать, не то её милость ещё вляпается по дороге в какую-нибудь историю, да его самого за собой потянет.
Государеву человеку такая слава ни к чему. Коллегия Иностранных дел – не то место, где дают службу людям, кому угодно позволяющим тянуть себя на верёвке. А посему, если приезжая дама намерена малость пошалить...
Хотя нет. Не станет она буйства учинять без причины. Оборониться – дело святое. Господину титулярному советнику и самому, бывало, доводилось шпагу из ножен не только для чистки оной доставать. Но задирать первого встречного альвийка не будет. И второго тоже. Не того замеса. Будь на её месте человек, можно было бы голову прозакладывать, что никаких происшествий более не предвидится. За альвов он бы так ручаться не стал. Нелюди, и мысли у них нелюдские.
Путь до Риги оказался благополучен. В город они въехали аккурат под вечер, когда уже вовсю хозяйничали пробирающие до костей ледяные порывы ветра, а под копытами лошадей звонко хрустел намёрзший на камнях мостовой тонкий ледок. Глядя на то, как ёжатся альвы в своих прохудившихся одёжках, Никита Степанович подумал, что не помешало бы сперва их приодеть, как было указано, а уж после представлять де Бону. Добро бы одни мужики, этим всё нипочём, а дамам в отрепье представать перед лицом, властью облечённым, ни к чему.
Да и время ему потребно, хотя бы полчаса. Письмецо начертать и с нарочным отправить...

Это было ужасно.
Конечно, она уже знала, что здесь не так уж и давно проходил оживлённый торговый путь. И что за два с лишним десятка лет война если не впрямую затронула эти края, то основательно подорвала экономику: прежним владыкам требовались деньги на армию и здоровые мужчины в качестве воинов. Недостача того и другого чувствовалась буквально во всём. Большинство встреченных по пути мужчин были одеты в солдатские и офицерские мундиры, а те, что носили цивильное, были как правило либо стариками, либо калеками, либо подростками. Что же до денег, то мостовая имела довольно-таки запущенный вид, а дома явно нуждались самое меньшее в покраске, если здесь вообще принято их красить.
- Здесь ещё много денег, голов и рук надо приложить, чтобы город в порядок привести, - сказал чиновник, сопровождавший их. Наблюдателен, ничего не скажешь: княжна приложила все усилия, чтобы казаться бесстрастной, а заметил.
- Неужели я настолько явно демонстрировала свои чувства? – придав лицу выражение лёгкого удивления, Раннэиль воззрилась на него из-под капюшона.
- Вы не застали дни, когда мы только пришли сюда, после шведов. Боюсь, ваши впечатления были бы куда более ...яркими, - с усмешкой ответил человек. – Мы приехали, ваше сиятельство.
- Этот дом... Здесь живёт наместник?
- Что вас смущает, княжна?
- Дом слишком ...прост для того, кто представляет здесь особу государя.
- Да уж, не дворец, - человек почти смеялся. – В самый раз для офицеров и нас, скромных чиновных душ.
- Для офицеров? Но вы сказали, что мы – гости губернатора.
- Вы – гости губернатора, а также и государевы, но это не значит, что вас надлежит поселить в императорском дворце. В этом доме квартирует командующий Лифляндским корпусом, а я так, снимаю комнатушку. Здесь вы получите тёплую одежду, горячие щи и ночлег. А завтра на рассвете мы выезжаем.
В голосе человека не было насмешки или издёвки, только сдержанное почтение. Лишь это и удержало её ледяной гнев. Правила хорошего тона требовали ответить не менее любезно, хотя душу неприятно царапнуло.
- Так, значит, я не смогу засвидетельствовать своё почтение господину губернатору?
- Отчего же? Сможете, но в Петербурге, куда князь Репнин отбыл накануне. Вечером я представлю вас господину де Бону, губернатора замещающему. Надеюсь, вы не сочтёте подобную замену оскорбляющей ваше достоинство?
Только сейчас княжна услышала в голосе человека иронию. О, да он, кажется, кое-что понял в альвах. Неплохо для короткоживущего.
Сволочь-память тут же подсунула ей отражение в зеркале. Её собственное отражение, яснее всяких слов говорившее о катастрофе. «Нет, не сейчас. Потом, - она привычным усилием воли загнала отчаяние поглубже, на самое дно души. – Мне нужна ясная голова».
Оглянувшись на своих спутников, она лишний раз убедилась, что те всё прекрасно слышали и поняли. Воины разделяли чувства княжны. Ларвиль же не поддалась отчаянию лишь потому, что в её возрасте даже люди почти не осознают своей смертной природы.
Дальнейший обмен малозначащими фразами и размещение на постой в двух смежных комнатках – воинам придётся как-то потесниться впятером там, где места было самое большее на троих – много времени не заняли. Комнаты, к слову, были почище, чем в гостевом доме... как там этого толстого человечка звали? Выпало из памяти. Еда тоже оказалась вполне достойной, горячая и сытная. Именно то, что нужно озябшим путникам. Но предложенная им одежда... Сапоги из кожи грубой выделки были тяжёлыми, как придорожные валуны. Примириться с ними можно было только потому, что они оказались выстелены мехом. Ужасные платья с широченными неудобными юбками дамы с негодованием отвергли, и чиновнику пришлось распорядиться принести им мужскую одежду. Камзолы и штаны из плотного шерстяного сукна куда удобнее, а тёплые, мехом внутрь, одеяния, называемые местными людьми словом «шуба», должны были воздвигнуть непреодолимую преграду для холода и ветра. И от треуголок дамы тоже отказались: в них уши замёрзнут, а альвийские уши не в пример чувствительнее к холоду, чем людские. Потому шапки из заячьего меха были встречены с явным одобрением.
Вот теперь, сменив свои удобные, но изрядно поношенные одежды на человечьи камзолы, можно было не стыдясь предстать перед местной властью. Кажется, этот де Бон – военный? Отлично. Они найдут общий язык – командующий войсками провинции и альвийская княжна. Люди ценят любезный тон в устах высокородных.

Местные люди – русские – называют это словом «зима». Ничего общего с тем, что привыкли понимать под «зимой» альвы, и даже ненавистные немцы вкладывали в него несколько иной смысл. Две зимы, что они провели в саксонских лесах, то ли выдались на удивление мягкими, то ли были для тех мест в порядке вещей . Но здесь...
В первый же день путешествия из Риги в Петербург княжна, не чинясь, поблагодарила всё того же сопровождавшего их «государева человека» за тёплую одежду. Ибо ветер, до сих пор дувший с моря, сменил направление на обратное, да и их кавалькада отдалилась от побережья.
Здесь уже воцарилась государыня зима. Настоящая, со скрипучим снегом, ледяным ветром и ясным, как драгоценный кристалл, небом. По дороге они обгоняли экипажи не на колёсах, а на полозьях. Видимо, по каким-то признакам местные жители определили, что серьёзных оттепелей до весны можно не ждать, и пересели на сани. В одной деревне, где им довелось остановиться задолго до заката, альвы видели, как дети, полив водой заснеженный склон холмика и дождавшись, когда вода обратится в лёд, со смехом и визгом скатывались вниз. В другой, проезжая мимо кладбища, утыканного деревянными крестами, были вынуждены пропустить скромную похоронную процессию, а заодно наблюдали, как трое мужчин копают могилу. Железная лопата была только у одного из них, двое других выгребали из ямы «нарубленную» им землю деревянным шанцевым инструментом с металлической оковкой. В третьей... Словом, дорога для них обрела лицо, вздохнула неким подобием собственной жизни и оставила неизгладимый след в памяти. А память у альвов хорошая, рассчитанная на века.
В Петергоф они приехали в вечерних сумерках.
Ещё в Риге княжну начало мучить смутное предчувствие беды. В дороге оно постепенно усиливалось, а весь последний день, из смутного превратившись в достаточно ясное и пугающее, колокольным звоном било в ушах. Конечно, то стучала кровь в жилах, но волнение, и только оно, заставляло сердце биться чаще. Дорога ещё только подобралась к побережью. Опять собрались низкие свинцовые тучи, и по левую руку можно было снова видеть серую, шершавую от выпавшего снега воду. Земля словно сомкнулась с небом, соединённая с ним плотным хороводом кружащихся снежинок. И только ровные ряды прямоугольных огоньков свидетельствовали о том, что впереди жилое здание. Причём довольно большое.
- Вот он, Петергоф! – прокричал человек по имени Никита Кузнецов. – Там и семейство ваше обретается, гости государевы!
- Едем! – звонко выкрикнула в ответ княжна. – Едем, скорее!
Туда, туда, скорее! Поспеши! – кричало предчувствие, а Раннэиль привыкла ему доверять. Не раз и не два оно спасало жизнь воительнице из Дома Таннарил, в особенности часто это происходило здесь, в мире людей. Но сейчас опасность грозила не ей, и это было так же ясно, как и то, что сейчас не лето. Потому она безжалостно шпорила лошадь и раздосадовано ругнулась сквозь зубы, когда путь преградил пост. Впрочем, задержались они здесь ненадолго: чиновник обменялся парой фраз по-русски с командиром патруля и вручил ему какую-то бумагу, после чего их благополучно пропустили.
Скорее, скорее!
Ещё дважды их останавливали солдаты, последний раз – у самого дворца. И оба раза пропускали после короткого разговора с Кузнецовым. Тот, осадив коня чуть ли не у порога, что-то крикнул выбежавшему на шум слуге. Слуга мгновенно скрылся за дверью.
Скорее, спеши!
Спутники заметили, что с ней что-то неладно, но задавать вопросы не смели. Личные дела князей – это личные дела исключительно князей, никого другого не касающиеся. Потому они спокойно восприняли её приказ заняться размещением, раз уж они теперь тоже гости государя, и, ни слова не говоря, отправились следом за неким человеком, с поклоном заявившим по-немецки, что он к их услугам.
- Господин Кузнецофф, - чувствуя, как кровь стучит в висках, княжна все силы прилагала лишь для одного – казаться усталой, но невозмутимой. – Не будете ли вы так любезны проводить меня к моей семье?
- Это честь для меня, княжна, - человек, небрежно сбросив плащ на руки молодому слуге и отряхнув треуголку, сдержанно склонил голову. – Следуйте за мной.
Судя по тому, как он уверенно ориентировался в этих коридорах и лестницах, царские дворцы ему были не в новинку. Мысленно сделав для себя пометку почаще общаться с этим человеком, вхожим во дворцы, княжна, тем не менее, сейчас почти полностью была во власти своего предчувствия. Что стряслось? Что-то с родителями, с единственным выжившим братом, с племянниками? Она прекрасно знала, сколько на самом деле лет отцу и матери, и помнила, как этот мир изменил альвов. Так что самое вероятное – это старость и смерть родителей. И она, в глубине души надеясь на чудо, всё же подготовила себя к неизбежному. Но такой встречи не ждала, это точно.
Аэгронэль. Любимый младший братишка. Он, не церемонясь, выбежал навстречу, едва услышал о её приезде. Совсем как тогда, когда он был ещё ребёнком.
Но сейчас перед ней был взрослый мужчина, очень похожий на старших братьев. Таких, какими она их запомнила.
- Нэ!
- Ну, здравствуй, малыш...
Они не виделись почти два года, а обнялись так, будто их разлука длилась не меньше двух эпох.
- Пойдём, сестрёнка, - проговорил брат, едва сдерживая слёзы – и непонятно было, были ли те слёзы вызваны радостью встречи или постигшим семью горем. – Отцу совсем плохо.
- Это отец... – на глаза княжны тоже навернулась непрошенная влага. – Я почувствовала ещё в пути, я спешила...
- Ты успела, сестрёнка. Ты успела, - брат ласково погладил её по слипшимся от снега и пота волосам. А затем, приложив руку к груди жестом благодарности, что-то довольно-таки любезно сказал Кузнецову. Тот ответил не менее любезным тоном, поклонился и ушёл.
- Я поблагодарил его за письмо и за заботу о тебе, - пояснил Аэгронэль. – Позже мы с ним побеседуем, но сейчас нельзя терять ни минуты. Мама предупредила, что снадобье больше не действует.
Отец, отец, отец...
Отец уходит, как ушли многие из тех, кого знала Раннэиль.
Отец... А за ним наступит черёд матери. Потом уйдёт она сама, за ней последует брат, его жена, его дети, внуки...
Разве это справедливо? Почему они должны теперь стареть и умирать? Что такого страшного совершили альвы, если боги так их покарали?

Как ни радостна была встреча с любимой сестрой, всё затмило горе. Мудрено ли, что Нэ сразу же бросилась к постели умирающего старика?
- Доченька, - отец ещё нашёл в себе силы улыбнуться и погладить плачущую Раннэиль по голове. – Я верил, что у тебя всё получится.
Сестра, дева-воительница, всегда словно высеченная из крепчайшего гранита, разрыдалась, как дитя.
- Не плачь, моя девочка, - голос отца был очень слаб. – Таков закон этого мира, и нам надлежит его чтить.
- Разве нельзя было ничего сделать, отец? – громко всхлипнула Нэ.
- Мы попытались – и ты лучше всех знаешь, чем всё закончилось. Нет, доченька. Этот мир даёт нам столько же, сколько и людям, ни больше, ни меньше. Изменить это мы не в силах, а, значит, должны смириться... А теперь прости, маленькая. Пойди, обними мать. И... выйдите все. Я хочу поговорить с сыном наедине.
Вот и всё. Мысль о том, что отец, быть может, доживает последние минуты, отозвалась тупой болью в висках. Какая долгая, яркая, насыщенная жизнь завершается! Со своими жалкими семью столетиями князь даже не дерзал сравнивать себя с отцом. Но почему Высший из Высших желает разговора наедине? Что он скажет ему такого, чего не должны знать прочие родственники?
Дверь закрылась, и князь почтительно опустился на колени у отцовского ложа.
- Наклонись ко мне, сынок, - едва слышно проговорил старик. – Жизнь уходит... Мне так много нужно тебе сказать, а у меня так мало времени...
- Говори, отец, - он склонился едва не к самым его губам.
Но тот несколько мгновений лишь тяжело дышал, словно собирался с мыслью. Или не знал, с чего начать.
- Мой отец... – наконец прошептал старик. – Мой отец был охотником, сынок.
Услышанное было настолько не тем, чего он ждал, что на несколько последующих мгновений воцарилась полная тишина. Дар речи попросту князю отказал.
- Как – отец? – изумлённо переспросил он, едва смог связать два слова. – Но ведь ты...
- Да, я Первосотворённый, - голос отца обрёл некое подобие твёрдости, а в замутнённых старостью глазах промелькнул знакомый жёсткий огонёк. – Но у меня были отец и мать. И это не боги, что сотворили нас и дали своё благословение, а простые охотники... ещё не знавшие ни искусства садоводов, ни секретов выделки металлов... Боги взяли нас из семей ещё подростками и ...пересотворили по-своему. Сделали непохожими на наших родителей. Дали свою речь, своё письмо, поделились знаниями. А те, кто не смог или не захотел меняться... Нам было велено забыть о них, о нашем родстве. И мы... Мы не подвели богов. Мы забыли.
- Отец, - у князя снова едва не отнялся язык. – Верно ли я понял, что ты сейчас говорил о...
- Да. О людях. О тех, кого боги выбросили, как мусор, на бесплодные окраины нашего мира. Но они выжили вопреки воле богов, и тогда мы, забывшие, взялись очистить наш мир... Я ещё кое-чего не сказал, мой мальчик. Никто не должен знать того, что я сейчас тебе поведал. Никто. Но, умалчивая об этом, ты не должен забывать мои слова. Они помогут тебе смириться самому, и убедить смириться наших Высших... Поклянись мне, сынок. В последний раз...
- Клянусь, отец...
- А теперь позови всех. И... отца Ксенофонта, - отец устало закрыл глаза. – В бога людей можно верить или не верить, но он есть. Я убедился. Хочу попрощаться... Скоро пойду... к нему...
Отец... Как же так?
Он плохо помнил, как отец говорил последние слова своим близким, как Предстоящий, отец Ксенофонт, в торжественном священническом облачении дал умирающему последнее причастие. Душу раскалённым металлом жгло предсмертное откровение родителя. Так, значит, люди – их братья? А ведь отец намекал на это, и не раз, но прямо не говорил.
Почему? Чем ужасна эта правда? Тем, что разрушает древний, как мир, миф о Сотворении, подрывая основы альвийского общества? Или тем, что альвы, истребляя родню, словно диких животных, совершили грех перед лицом богов? А может – страшно подумать – перед лицом того, кого боги его мира собой подменили?
Смятение, охватившее князя, было таким сильным, что он почти не почувствовал уход отца. А, почувствовав, без сил упал на колени и зарыдал.
Отец, отец... Почему ты не захотел ничего изменить? Ты же мог... И не было бы изгнания в мир людей.
В мир кровных братьев и, быть может, истинного Творца народа альвов. Того, от которого Первосотворённые, сами того не ведая по детской наивности, отреклись.
Тяжелее всего будет выполнить последнюю волю отца – молчать об услышанном. Молчать, и действовать. Отличия альвов от людей очевидны, их нельзя отрицать. Но раз они с людьми равны перед лицом бога этого мира, значит, нужно сломать альвийскую спесь. Сразу не получится. А вот исподволь, понемногу... Люди говорят: «Капля камень точит». Значит, ему предстоит стать этой каплей.
Отец, отец... Как будет тебя не хватать...

Альвы чувствуют мир куда тоньше людей, и реакция на мир, соответственно, куда сильнее. Если бы не тренированная годами жизни при дворе отца выдержка, князь вряд ли смог бы более-менее спокойно отстоять Служение, называемое людьми «отпеванием». Эти люди, подходившие к нему с соболезнованиями и скорбным выражением на лицах, навряд ли соболезновали от всей души. Они вели себя так, как это было предписано обществом, и в этом были воистину родственны альвам. Впрочем, некоторые сочувствовали искренне, в особенности те, с кем молодой князь успел близко познакомиться за эти полгода. Но – только сочувствовали. Так со-скорбеть, как это делали альвы, они то ли не умели, то ли не желали.
Князь чувствовал себя одиноким, как никогда. Семья, понятное дело, не в счёт: их скорбь вполне искренна и понятна. Но альв нуждался не только в их поддержке.
Явился и государь, удивив многих. Намеренно прибыл из Петербурга в Петергоф, и князь подозревал, что не только ради соболезнований и стояния на заупокойном Служении. Вид имел весьма нездоровый и мрачный, но альва обнял по-братски.
- Ты держись, князь Михайла, - негромко сказал император. – Знаю, каково вам сейчас. Плохо, небось.
- Плохо, государь, - неожиданно для самого себя признался тот, не замечая, что дерзко смотрит Петру Алексеевичу прямо в глаза.
- Верю. Молитесь за упокой души батюшки. И я с вами помолюсь.
Отец однажды рассказал сыну, как поп Ксенофонт принимал у него первую исповедь. Говорил, что Предстоящий отпустил ему все прежние грехи разом, сопроводив сие словами: «Предвижу, у твоего сиятельства было их столько, что всей оставшейся жизни моей не хватит выслушать». Неизвестно, разделял ли бог людей жизнерадостность и юмор своего Служителя, но сын верил. Верил и надеялся, что там, в обители их нового небесного покровителя, отцу будет лучше, чем здесь. Оттого его молитва, произнесенная по-церковнославянски с сильным альвийским акцентом, шла от души, от тех её глубин, где, собственно, и живёт надежда.
Альвы умирали и раньше, но никогда – от старости. Оттого было вдвойне больно.
«В бога людей можно верить или не верить, но он есть. Я убедился...»
Что ты видел, отец? Что именно тебя убедило?
Князь крепко подозревал, что на постижение этой истины у него может уйти вся жизнь, и приоткроется она лишь перед самым концом, когда не останется времени поделиться откровением. Когда настанет пора идти туда, откуда оное откровение происходит.
Согласно священной книге, бог создал людей из земли. Потому погребение было не огненным, как принято у альвов. Отца похоронили скромно, водрузив большой деревянный крест, сверкавший свежеоструганными поверхностями. «Потом, княже, как могилка просядет, поставишь каменное надгробие, - нашёптывал кто-то. Ах, да, князь Меншиков, и он здесь... – И эпитафию на камень закажи, чтоб сразу было видно – упокоился тут достойный... альв». А князь, слыша всё, понимая всё и делая то, что полагалось делать, никак не мог забыть комок холодной земли, что первым бросил на опущенный в яму гроб отца. Глинистые крошки пристали к ладони, которую он так и не отёр платком.
Как жить, зная, что смерть неизбежна? Почему люди не теряют надежды?
Это нужно понять. Ведь остаткам народа предстоит жить здесь столько, сколько пожелает непостижимый бог людей. Жить и умирать, согласно установленному им закону, обязательному для всего живого.
Немного опомнился он только по возвращении во дворец, когда отправил беременную супругу под присмотром матери и сестры в отведенные их семье комнаты. Но не успели сыновья, потрясённые смертью деда не меньше него самого, что-либо сказать, как дверь со стуком отворилась.
Государь.
Завидев этот живой монумент, повыше любого альва, опиравшийся на массивную дубовую палку, мальчики учтиво поклонились и, повинуясь жесту императора, ушли в комнаты.
- И ты, Данилыч, иди с богом, - государь, полуобернувшись, хмуро сказал это торчавшему за его плечом Меншикову.
«Человек с двумя лицами», скрывая недовольство, поклонился и покинул гостиную, закрыв за собой дверь.
- Государь, - снова поклонился князь, изящным жестом указав на обитый парчой богатый стул. – Прошу.
- Благодарствую, Михайла Петрович, - его величество грузно осел на мягкое сидение и бросил на колени чёрную треуголку с тонким галуном. – Царствие небесное батюшке твоему. Светлейшего ума был князь Пётр Фёдорович... Что матушка твоя?
- Держится, государь. Матушка всегда была сильна духом.
- Ведомо мне, что сестрица твоя из Европы вернулась. Верно ли сие?
- Верно, государь. Сестра, её воспитанница-сирота, и пятеро воинов из её... полка.
- Это что же, сестрица твоя в офицерах ходила?
- Да, государь. У нас редко, но случается, что женщина обладает достоинствами воина. Хотя чаще это бывает с женщинами из воинского сословия. Они сражаются наравне с братьями.
- И гибнут тоже.
- Они знают, на что идут, когда берутся за оружие.
- Будет время – представишь сестрицу ко двору. Расспросить её хочу кое о чём. Сейчас не зови, - государь заметил его порыв и пресёк в зародыше. – Успеется. Сейчас у тебя спрошу: много ли воинов князь Пётр Фёдорович, земля ему пухом, оставил прикрывать вашу ретираду?
- Не более пяти сотен общим числом, государь, - с готовностью ответил князь. – Под началом шести оставшихся в живых офицеров, среди которых была моя сестра.
- Насколько мне ведомо, они не стали держаться вместе, и разбились на отдельные отряды. Таково верные люди из Дрездена отписывали.
- Это так, государь.
- Значит, если кто ещё уцелел, те следом явятся.
- Наверняка так и будет, государь.
- Добро, - кивнул император, и только сейчас князь обратил внимание, как много седых волос поблёскивало в его тёмной шевелюре. – Я уже думал о том. Как манифест пропечатали, велел губернаторам, коли альвы явятся, беспрепятственно выписывать подорожные и снабжать припасами. Как видишь, пригодилось.
- Вы мудры, государь. Однако воины остались там без надежды выжить и воссоединиться с семьями. Вы не могли знать, что для альвийского воина нет большей чести, чем умереть за свой народ. Они сами тогда предложили отцу...
- Плохо ты своих воинов знаешь, князь. Коли задача выполнена, нет более резона оставаться да помирать, - криво усмехнулся Пётр Алексеевич. – Леса саксонские не забором огорожены, выйти можно. Им, видать, «Ведомости» с манифестом попались, да нашёлся толмач, что перевёл. Стало быть, решили они, народ под моей рукой в безопасности. Вот и двинули сюда. Не веришь? Сестру спроси.
- Видимо, я плохой князь, государь, - виновато потупился альв. – Я должен знать, что думают и чувствуют альвы, доверившиеся мне, а не знаю даже таких простых вещей.
- У нас говорят: «Век живи – век учись». Ладно, князь. О сородичах твоих, что из Европы теперь выбираться станут, мы поговорили. Приму их. А Августа Саксонского обрадую, что не будут они более его земли разорять, коли преград им чинить не станет. Теперь о другом побеседуем, крестник... Худо мне.
- Простите, государь. Это видно, - признался альв.
- Капусту кислую ем едва ли не вёдрами, из ушей скоро полезет. Фруктаж, свежий да в меду вываренный, да молоко, да капли Блюментростовы употребляю. Чуток легче станет, а дела навалятся, так имя собственное вспомнить некогда, не то, что предписания разные соблюдать. Всё сызнова начинается. А дел ещё... И оставить некому.
Князь уже был достаточно осведомлён о раскладах петербургского двора, чтобы не задавать дурацких вопросов. Единственный прямой наследник государя – девятилетний внук, рождённый от сына-предателя, в тюрьме скончавшегося. Таких наследников альвы лишали всех прав и ссылали в глушь. Мальчишка не в глуши только потому, что, кроме него самого и деда, в доме Романовых более нет мужчин. Старшую дочь государь только что просватал за голштинского принца. Герцога Карла князь знал лично, и был уверен, что это не тот человек, которому можно доверить даже Голштинию, не говоря уже о России. Елизавета? Красивая девочка пятнадцати лет, у которой ещё на уме наряды и танцы. О младшей дочери, Наталье, тоже речи быть не может – ровесница собственного племянника. Коронованную императрицу Екатерину уже весь двор списал со счетов. После истории с Монсом она потеряла доверие государя... Ну, выражаясь фигурально, супруги даже не разговаривают. Конечно, при дворе могут найтись авантюристы, которым в случае смерти царя было бы выгодно возведение на престол полностью управляемой женщины, но для самих альвов это было бы совсем некстати. Воспитанные в строгости, они сдержанно осудили неверную жену. Этого может быть достаточно, чтобы оказаться в опале при императрице Екатерине. Потому самый лучший вариант – это лишние десять лет жизни государя Петра Алексеевича. И откладывать лечение, судя по болезненному виду императора, не стоит, даже в связи с трауром в семье.
Вот ведь ирония какая: жизнь и благополучие альвов зависят от жизни и благополучия одного человека...
- Надолго ли вы в Петергоф, государь? – осведомился князь.
- Побуду ещё пару дней.
- Тогда сегодня вечером я поговорю с матушкой. Завтра, самое позднее послезавтра она даст вам ответ по поводу сроков и дальнейших методов лечения.
- Девять дней хотя бы подожди, что ли.
- Нам, государь, нельзя оставаться наедине со своим горем.
- Что так?
- Горе одолеет. Только вместе, либо посвятив себя какому-нибудь делу, мы можем его победить.
- Ну, коли так, то говори с матушкой.
Даже не слишком искушённый в лекарском деле князь видел, как тяжело поднимался государь со стула, какой нездоровой краснотой горело его лицо, как его настиг приступ глухого кашля. «Он и месяца может не протянуть, - внезапно подумалось альву. – Я поговорю с матушкой сразу после поминального обеда».
Матушка поймёт. Когда судьба народа висит на тонком волоске, собственные чувства могут и подождать.

Тысячи лет народ служил Высшим. Тысячи лет Высшие заботились о народе так, как сами понимали эту заботу. Казалось, так будет вечно. Но...
Лишь осознав конечность собственной жизни, старая княгиня стала задаваться вопросом, а так ли уж верно она понимала своё служение? В чём был смысл её прежней жизни?
Насчёт этой, второй жизни в мире, лишённом магии, где суровый бог наделил их ровно теми же свойствами, что и своих родных детей, княгиня больше не сомневалась. Здесь целью жизни уцелевших Высших стало выживание остатков народа. Горькая расплата за ошибку, которую они совершили, едва переступив порог миров. Супруг, уже покинувший мир живых, все последние дни только это и твердил. Словно боялся, что семья не сочтёт это важным и забудет. Нет. Не забыли. Не забыла и княгиня, которая с этого дня и до последнего вздоха будет носить чёрное траурное одеяние. Хотя, что ей, старухе, печалиться? Самой недолго осталось... Не забудут и дети. У неё хорошие дети, и сын, и дочь. Жаль, что её любимица Нидаиль, старшая дочь, приняла яд, узнав о гибели всех своих сыновей. Раннэиль, младшая, всегда была слишком независима, мыслила слишком уж по-мужски, чтобы сблизиться с властной матерью. Вот отец и братья её безумно любили. Но ничего не поделаешь. Теперь Раннэиль, пока незамужняя, будет первой дамой Дома Таннарил. Именно ей нужно отдать фамильные амулеты... хотя проку от них не больше, чем от обычных драгоценностей. А сыну намекнуть, что сестрицу, пока не поздно, нужно выдавать замуж. В идеале – за овдовевшего князя или княжеского сына. На крайний случай можно рассмотреть кандидатуру кого-нибудь из прославленных военачальников. Живы сейчас всего двое, и оба вдовцы. Начавшая стареть княжна Таннарил всё ещё достаточно завидная партия, чтобы побороться за её руку. В самом патовом случае можно подумать насчёт кого-нибудь из русских князей. Породниться с местной знатью – не лучшая идея, но другого выхода у них может не быть. Впрочем, это лирика. Сейчас старую княгиню волновали не матримониальные перспективы младшей дочери, а то, как она поведёт себя при дворе императора Петра. Раннэиль княжна, а значит, умеет держать себя в руках. Но при такой чистой, незамутнённой ненависти к людям сможет ли она продолжить дело отца и матери? Не возобновит ли свою войну другими методами, опорочив и приведя к гибели весь народ?
Княгиня мысленно корила себя за то, что мало времени уделяла младшим детям, и так плохо знает собственную дочь. Она тоже умела держать себя в руках, но то и дело ловила себя на том, что стискивает тонкими, высохшими пальцами кружевной платочек – изделие человеческих мастериц.
На исходе жизни старая альвийка думала о будущем. Пожалуй, впервые за тысячи лет так остро и глубоко почувствовав самое настоящее отчаяние. Ибо она думала о будущем, которого наверняка не увидит. Люди, с самого начала знавшие о том, что смертны, давно смирились с этим. Но ей-то каково?
- Мама.
Сын и дочь явились к ней одновременно, и, склонившись, ждали ответа.
- Я смирилась, дети, - негромко проговорила княгиня, повернув к ним лицо, полускрытое прозрачной чёрной вуалью. – Я смирилась.
- Воля богов всегда была превыше нашей, мама, - так же негромко ответил сын. – К богу людей это относится в полной мере.
- Я знаю, сынок, - старуха изобразила едва заметную тонкую улыбку. – Подойдите ко мне, дети.
Сын был похож на отца в молодости – такой же собранный, скупой в жестах и похожий на движущийся луч света. Дочь всегда напоминала безмолвную тень. Тень отца. Она и двигалась бесшумно, как кошка: если сын, становясь на колени перед родительницей, зашуршал шёлком одеяния, то Раннэиль умудрилась не произвести ни звука.
- Ваш отец ушёл в мир мёртвых, - проговорила княгиня, положив тонкую сморщенную ладонь на крышку ничем не украшенного ларца, вырезанного из тёмного дерева. – Вы знаете закон. Вдова не может быть первой дамой Дома. Часть драгоценностей и половину платьев я отдаю твоей жене, сынок. Вторую половину платьев и все амулеты нашего Дома я отдаю тебе, дочка. Пусть без магии это всего лишь очень красивые вещи, но я хочу, чтобы ты выглядела достойно.
- Я скорблю по отцу, мама, - тихо ответила дочь. – К чему мне украшения?
- Твой отец завещал нам всем позаботиться о судьбе народа. А от судьбы народа неотделима и судьба нашего Дома, дочь, - непреклонно проговорила княгиня. – Ты всегда умела ставить общее дело превыше личного. Что изменилось?
- Ты права, мама. Ничего не изменилось, - Раннэиль не переменилась в лице, сказав это глухим, деревянным голосом. – Судьба Дома Таннарил для меня по-прежнему превыше всего.
- В таком случае я желаю, чтобы по окончании девятидневного траура ты привела себя в порядок и выглядела как истинная княжна... а не как воин. Ты наденешь шёлковые платья и украсишь себя для представления ко двору. После ты будешь помогать мне в исцелении государя.
- Государя? – дочь, кажется, не поверила собственным ушам.
- Ты должна была заметить, что он нездоров.
- Он... был здесь? Прости, мама, я, должно быть, слишком глубоко переживала уход отца...
- Гибель братьев и племянников не произвела на тебя такого глубокого впечатления, - жёстко припомнила мать.
- Они погибли в бою, мама. Для нас такая смерть не внове... в отличие от участи отца.
- Я смирилась, - повторила княгиня. – Смирилась с тем, что всех нас ждёт та же участь. Разве что за исключением тех, чья судьба пасть в бою. Смирись и ты.
- Это тяжело.
- Необходимость не бывает лёгкой, доченька, - неожиданно княгиня смягчила тон и коснулась кончиками пальцев лба Раннэиль. – Просто прими как данность, что частью нашего долга перед народом и Домом станет исполнение принятых обетов за довольно короткий срок.
- Какой именно?
- Это известно лишь богу людей.
- Я ненавижу людей, мама. Ещё немного, и возненавижу их бога.
- Надеюсь, ты не сделаешь такой глупости, доченька. Он... существует, он очень силён и непредсказуем. Он почти никогда не отвечает так, как от него ждут, но отвечает всегда. Хочешь ли ты в этом убедиться?
- Н-нет, - слова матери явно потрясли Раннэиль. Пожалуй, княжна действительно не ожидала такого ответа. – Брат прав, воля богов превыше нашей.
- Отец завещал тебе принять учение бога людей, - напомнил молодой князь.
- Да, я помню, - ответила ему сестра. – Но я не смогу принять учение лицемерно, лишь для вида. Вернее, смогу, но не будет ли слишком жестокой расплата, если бог людей так суров? Если я хоть что-то поняла из его вероучения, то кара может обрушиться не только на виновного, но и на тех, кто ему близок.
- Боги нашего мира поступали так же, - тихо проговорила княгиня. – Уж я-то помню...
Она краем глаза видела, как переглянулись дети. Знают ли они? Что умирающий отец сказал сыну, оставшись с ним наедине?
Теперь это неважно. Почти.
- Если государь ещё не уехал в столицу, сынок, передай ему, что на десятый день мы с дочерью приступим к его исцелению, - ровным голосом проговорила княгиня. – Пусть остаётся здесь и вызовет лейб-медика. Этот немец кое-что смыслит в лечебных травах, мне понадобится его помощь.
«А также свидетельство дипломированного медика об успешности лечения, - додумала она, не решаясь произнести это вслух. – Его ручательство лишним не будет».
Будущее остатков народа оказалось в её сухих старческих руках. Княгиня впервые за долгую-предолгую жизнь осознала, что не только альвы служат Высшим, но и Высшие в какой-то мере служат альвам. Что власть даёт не только права, но и налагает обязательства. Императору Петру понадобилось больше тридцати лет, чтобы понять эту истину в отношении своих подданных. Альвийской княгине – несколько эпох.
А кое-кого не научили даже изгнание и катастрофа. Тяжко будет сыну с этими тугодумами. Но для того, чтобы младшенькому было проще их уламывать, мать расстарается напоследок. В её седой голове вызрела парочка планов на ближайшее будущее, и роль детей в этих планах далеко не последняя.

Вторая глава полностью, двумя постами
Пополняемый файл на СИ тут: Ссылка

Отредактировано Елена Горелик (25-04-2017 20:44:21)

+11

8

Часть третьей главы

3.

- ...А ещё от верных людей стало ведомо, что немцы наших альвов именовали ельфами, и говорят про них худое. Дескать, и ранее склонны были к злым шуткам с нашим братом, а теперь вовсе взбесились.
- Ранее? – удивился Данилыч. Неподдельно удивился, надо сказать. – Это когда ж они успели?
- Давненько, Ляксандра Данилыч. Про те времена токмо сказания немецкие говорят.
- Мало ли чего бабки старые языками наскребут, да ещё немецкие. Ты о деле говори. Чем наши-то альвы живут, как на людей глядят.
- Сидят они тихо, князь. Повелели своим холопам жить по-нашему – одежонку, там, обычаи перенимать, ремёсла, каким сами не обучены. Да только там, почитай, одно бабьё с детишками. Мужиков мало. Потому и ремёсла перенимают бабьи. Князю Михайле Петровичу, как стало мне ведомо, давеча прислали из имения кружева да вышивки, что его бабы наплели да нашили.
- Много ли прислали?
- Два сундука дорожных.
- Так, значит...
Два сундука – значит, не только жене да сестрице, это и в подарок. А кому князь альвийский подношения делать станет? Не царевнам ли? Похоже, остроухий быстро приноровился к обычаям царского двора.
Хорошо это для Данилыча лично, или плохо?
Там видно будет. Лишь бы Пётр Алексеич не стал жаловать альва вперёд своих старых друзей.
- ...А на людей они, князь, глядят всяко. Холопы, те разницы особо не делают. Что они подневольные, что мужичьё окрест. Мастеровые... Наши-то по-ихнему работать ещё не умеют, вот и глядят на них альвы, как на учеников нерадивых. А князья... Что наши, что немцы, что, прости, Господи, остроухие – носы задирают одинаково. Только и разницы меж нами и альвами, что у нас толковый мужик вольную выслужить может, и до чинов дорасти, а у котов-то коли родился холопом, холопом и помрёшь, будь ты хоть какой рукастый да головастый.
- Это они, конечно, на нас глядя, и переменить могут. Кабы только наши, глядя на них, не стали требовать пожизненной крепости для рабов своих, - хмыкнул Данилыч. – Чем тогда толкового мужика на службу заманишь, ежели надежды никакой не станет?.. Ну, да ладно. На всё воля божья. Что ещё?
- Всё, князь.
- Ступай. Как что новое узнаешь, доложить мне немедля.
Верный человек, этот Фёдор. Тем более верный, что сам из мужиков, как и князь Меншиков. Не низкопоклонствует, но службу свою справляет как надлежит. Этот уже который месяц собирает всевозможные сведения об альвах: о нравах и обычаях, о том, как ведут себя, насколько рачительно хозяйствуют в имениях, что любят, чего не любят, и тому подобное. Вкупе с теми сведениями, что удавалось добыть самому, здесь, в Петербурге и Петергофе, складывалась вполне определённая картина.
Альвы сидят тише воды, ниже травы, но лишь оттого, что малочисленны. Будь их поболее, было бы от чего болеть голове. Они опасны даже сейчас – для любого, кому вздумается играть против них. А в том, что означенные игроки найдутся непременно, Александр Данилыч был уверен абсолютно. Не смогут альвы долго отсиживаться за спиной государевой. А коли так, то не токмо друзей, но и врагов наживут вмиг.
Соболезнование князю Михайле Петровичу он выразил ещё по приезде в Петергоф. Сегодня истекал девятый день, семейство Таннарил собиралось помянуть отошедшего в лучший мир батюшку, как полагается – молебном и, после оного, скромным застольем в семейном кругу. Из гостей званы были только государь да он сам, князь Меншиков. И одеться следовало соответствующе, не на свадьбу пригласили. Камзол потемнее, кружев да цацек поменее, да рожу печальную непременно состроить. Хотя, не забыть ещё и приглядеться к сестрице княжеской, что недавно из Европы прибыла. Видел её разок мельком. Хороша, стерва. Тоща, как все альвийские бабы, а всё равно хороша.
Перемолвиться бы с ней наедине, в укромном уголке...
Положив себе зарок непременно приударить за княжной – пустые интрижки с жёнами и дочками чиновников, да развлечения с дворовыми девками, надо признаться, изрядно прискучили – он, тем не менее, точно так же положил себе быть осторожным. Альвы есть альвы. Ну их к богу в рай, ещё учудят что-нибудь эдакое, если что не по ихнему станется. Да и к бабам своим не очень-то посторонних допускают. Надо бы присмотреться для начала, обхождение куртуазное выказать. А там, глядишь, что-то и получится.
В конце концов, он ей ровня, или нет? Светлейший князь, не хрен собачий.
Ладно, бабы опосля дела. А дело у него к князю Таннарилу имеется, и немаловажное. Ведь только утром получил известие, что вернулся в Петербург немец Бурхард Христофор Миних, что приставлен государем к строительству Ладожского канала. Толковый немец, почитай, мёртвое дело оживил. Да только один он такой, а работы невпроворот. Михайла Петрович как-то говорил, будто один из князей, что с ним на Русь явился, горазд каналы строить. Свести бы этого альва с Минихом, да объяснить остроухому для начала, что немец немцу рознь. Глядишь, и толк для государства выйдет, и некая прибыль тому, кто эту встречу устроит.
От альвов, как и от немцев, и польза великая проистечь может, и вред. Тут что главное? Тут главное – с умом к делу подойти, а не рубить с плеча.
Кликнув денщика, светлейший князь Меншиков принялся облачаться в чёрный голландский камзол. Аккурат к случаю. Печальную рожу, кстати, тоже не мешает скорчить, вон и зеркало висит.
А покойника он всё же помянёт искренне. Большой души был... альв.

Погибших полагалось провожать вином.
Глоток – и вылить почти полный кубок драгоценного напитка на свеженасыпанный курган или в прогоревший костёр, смотря какой способ упокоения изберут Предстоящие.
У людей бытовало представление, будто бог создал их из «праха земного». И ничего удивительного, что умерший должен был вернуться в ту стихию, из которой был изъят. То есть в землю. Покойного альвийского князя похоронили с соблюдением христианских традиций – провели молебен и помянули чарочкой. Коль уж приняли веру людей, приходится принимать и обычаи, с этой верой связанные. Это же касалось и девятого дня, когда, по преданию, душа умершего покидает дом и своих близких. Существовал ещё один памятный день, сороковой. Тогда семья окончательно сменяла траурные одежды на обычные.
Посмертие души для народа альвов всегда было загадкой. Никто из ушедших не возвратился, чтобы описать свои странствия по ту сторону. Люди, кстати, тоже оттуда не возвращаются, но отчего-то во всех их вероучениях – а альвы с удивлением обнаружили, что вероучений у людей много – имеются представления о потусторонних мирах. Относиться к этому как к обычным фантазиям не позволял альвийский мистический рационализм. Если боги их родного мира являли себя лично, то бог людей предпочитал общаться со своими детьми посредством пророков и святых. Следовательно, таковых среди людей должно было быть больше, чем среди альвов. Нужно было всего лишь отличить подлинных пророков от ложных, и тут уже всё зависело от того, к чему оные пророки призывают. Здесь тоже мог бы пригодиться рационализм альвов, но пока им ещё не встретился ни один пророк или святой.
Выпив за помин души по бокалу красного виноградного вина, присутствующие молча сидели, избегая встречаться взглядами друг с другом. Хотя обычай предписывал произносить короткие хвалебные речи в адрес покойного, все молчали. Семейство Таннарил – потому что никак не могли подобрать нужные слова и не разрыдаться, а двое гостей, государь и его приближённый – мало знали старика князя. Молчание затянулось. Тишина сделалась тягостной, и это ощутили все.
- Что ж мы молчим? – проговорил государь. – Неужто доброго слова для князя покойного ни у кого не найдётся? Алексашка, налей-ка всем понемножку.
Пока царедворец исполнял повеление, государь обвёл альвов хмурым взглядом.
Это был взгляд человека, понимающего, что, быть может, скоро завершится его жизнь, но не смирившегося с этим фактом. Так, по крайней мере, показалось княжне, смотревшей на застолье сквозь тонкую траурную вуаль. Она не понимала по-русски, обучение ещё не началось. Слова государя тихонечко перевёл брат. Но она очень хорошо умела читать по лицам. В этом ей переводчики были не нужны.
Раннэиль при дворе отца ведала «миром и покоем Дома». То есть контрразведкой, противодействуя проискам конкурирующих Домов. Тех, кто знал об этом, можно было сосчитать по пальцам одной руки: номинально главой «ведомства мира и покоя» числился благородный Эарфинор, погибший здесь в первые же дни. На такой должности самообладание – как бы не самое важное качество. Будь ты хоть трижды гениален в этом деликатном деле, но если не умеешь владеть лицом и держать себя под полнейшим контролем, ищи другое занятие. Княжна Таннарил могла похвастать железным самообладанием, стальной выдержкой и мифриловыми нервами, и, должно быть, только это помогло ей в тот миг, когда она рискнула встретиться взглядом с государем. С его мрачным, тяжёлым взглядом.
На мгновение ей показалось, будто нет никакой вуали, и он видит её лицо. Видит, и не сводит глаз. Конечно, это не так. Он видит лишь складки тончайшей ткани, скрывающей её лицо. Но почему не отводит взгляд? И почему она сама так распереживалась? Ведь государь – всего лишь человек.
Всего лишь человек, да. Но княжна Таннарил, словом и делом утверждавшая ненависть к людям, почему-то сама не в силах отвести взгляд от лица этого немолодого и очень больного человека.
«Боги, помогите мне преодолеть это...»
Родные боги молчали. Они не были властны над этим миром, а богу людей она ещё никаких клятв не давала. Вряд ли он услышит её молитву.
Ты всего лишь женщина. С железным самообладанием, стальной выдержкой и мифриловыми нервами, но даже ты подвержена нашей древней слабости. Айаниэ. Проклятие, с которым невозможно бороться.
В немецком языке, который освоила княжна, не существовало такого понятия. Айаниэ – это одна жизнь на двоих, это беззаветная преданность друг другу. Оно могло означать как всепоглощающую любовь, так и преданнейшую дружбу. Или – в совсем уж редких случаях – верное, до последнего вздоха, служение своему государю. Айаниэ – странный дар богов, их непреклонная воля, почти кара. Оно редко кого настигало, и бороться с ним было бессмысленно.
Неужели она теперь до смертного часа привязана ...к человеку?
К человеку!!!
Раннэиль поняла, что её ненависть обречена на поражение.
Айаниэ – проклятие и слабость. Но она, княжна Таннарил, ведавшая миром и покоем своего Дома, давно научилась обращать собственную слабость в силу.
Если айаниэ невозможно победить, его нужно использовать. Это было первой здравой мыслью, посетившей голову княжны после пережитого шока. А второй её мыслью было совсем другое...
«Интересно, он тоже это испытал?»
Айаниэ никогда не приходит к одному. Только к двоим.
К двум друзьям.
К государю и его слуге.
К мужчине и женщине, наконец.
Но никогда оно не приходило к альву и человеку.
Здесь и правда другой мир. Совсем другой.

Самое интересное, что, наверное, никто этого не заметил. Ни матушка, поглощённая скорбью и мыслями о предстоящих заботах, ни жена, молча досадовавшая на приезд Раннэиль – не вернись сестра, первой дамой Дома стала бы молодая княгиня – ни сыновья, искренне и тяжело переживавшие уход деда.
С любимой сестрой творилось что-то настолько не то, что брат не мог не встревожиться. Всегда выдержанная, невозмутимая, собранная, готовая решительно действовать в любой момент... Сейчас от неё исходила волна растерянности. Словно Раннэиль столкнулась с чем-то, о чём понятия не имеет. Или чего никак не ждала от себя самой. И в том, и в другом случае ничего хорошего не предвиделось. Князь Аэгронэль из Дома Таннарил, в крещении Михаил Петрович, унаследовал от отца не только верховную власть над уцелевшими Домами альвов. В качестве довеска к княжеским регалиям полагалась изрядная головная боль в виде неизбежного собрания глав Домов. Власть Высшего из Высших абсолютна и неоспорима, но для начала прочие альвийские князья должны были подтвердить свою готовность подчиняться. Или не подтвердить. Если учесть, что в последний раз собрание глав Домов, поднимавших эту тему, проводилось ещё на заре истории альвов, то сейчас, надо думать, будет интересно.
Ведь с чего началась та несчастная война? С того, что наследник погибшего в нелепой стычке с гоблинами князя Глеанира отказался подтвердить признание верховной власти главы Дома Таннарил. Вспомнил, гадёныш, что в начале времён Дом Глеанир также претендовал на верховенство.
И сейчас, когда помощь сестры, умевшей распутывать нити сложнейших интриг, поддерживать союзников, держать противников на поводке компрометирующих фактов, а также воздействовать должным образом на колеблющихся, просто необходима, она изволит находиться в полнейшей растерянности.
Что происходит? Кто объяснит?
Резонно полагая, что никто, кроме сестры, не даст ему настоящего ответа, князь решил нарушить правила хорошего тона и вызвать Раннэиль на откровенность, несмотря на траур. Впрочем, сегодня последний день глубокого траура, согласно традициям русского народа? Хорошо. Завтра же, с самого утра, не откладывая. Наводящие вопросы и иносказания с Нэ не пройдут. Она привыкла к общению, свойственному воинам. Хочешь что-то узнать? Задавай прямой вопрос, а не вертись вокруг да около.
И ещё... Князь затруднялся дать чёткое определение тому, что одолевало его помимо душевного смятения сестры. Просто ему не очень-то нравилось, как вели себя за поминальной трапезой государь и князь Меншиков. Ничего конкретного на вид он им поставить не мог, но из мелких чёрточек, крохотных штришков, взглядов и жестов складывалась немного настораживающая картина. Каждый из этих двух людей, облечённых огромной властью, вёл себя немного не так, как обычно, и князь терялся в догадках. Он не настолько хорошо узнал людей, чтобы выдвигать какие-то версии, но если бы речь шла, допустим, об альвах, то можно было бы сказать... Да, со всей уверенностью можно было бы сказать, что эти двое, каждый в отдельности, строят некие планы, частью которых являются члены Дома Таннарил.
«А почему, кстати, не предположить, что в этом отношении государь Пётр Алексеевич и его двуличный придворный ничем от нас не отличаются?»
Мысль, невозможная для Высшего ещё какой-то год назад, не вызвала внутреннего отторжения. Значит, он уже принял душою то, что поведал отец.
Люди в таких случаях сердятся, поминают мелкого злого духа, именуемого «чёрт», после чего осеняют себя знамением креста и просят прощения у бога за то, что осквернили уста упоминанием нечисти.
Со дня смерти отца прошло не так много времени, а молодой князь уже убедился в его правоте. Истина, открытая почтенным родителем на смертном одре, больше не жгла душу. Казнящая боль притупилась, притихла, и сейчас скорее подсказывала решения, чем мешала их принятию. Правда, не переставая быть от этого болью.

Какой-то частью рассудка княжна Раннэиль понимала, что откровенный разговор с братом неизбежен, причём в самое ближайшее время. Он не мог не почувствовать... Словом, ей бы сейчас следовало хорошенько поразмыслить над тем, что ему говорить. Но впервые в жизни это было не так уж и важно.
Тягостное застолье завершилось. Семейство Таннарил разбрелось по своим комнатам, государь и князь Меншиков отправились к себе, а слуги остались прибирать со стола. Одной княжне было душно и неуютно в комнате, ещё совсем недавно бывшей для неё маленькой лодочкой в большом, ненавистном мире людей. Она не могла обратиться даже к юной Ларвиль, чтобы та пришла скрасить её тоску беседой – добровольное скорбное уединение сородича не решится нарушить ни один альв.
Стены душили её, буквально выдавливая в коридор и дальше – за стены, противостоявшие царившей в ночи метели.
«Я сошла с ума».
Вряд ли это было так. Но если считать айаниэ безумием, то она действительно безумна.
А значит, безумен и он. Тот, кто разделил с ней это проклятие альвийских богов.
Но ведь брат говорил, что здесь боги альвов бессильны. Может ли быть, что бог людей тоже посылает своим детям это испытание? Может ли быть, что боги всех миров – это нечто вроде альвийского княжеского Дома?
От этих мыслей можно было сойти с ума по-настоящему.
Княжна прекрасно понимала, что от стояния у окна и любования метелью, едва подсвеченной масляными фонарями у крыльца, немного толку. Что куда больше смысла будет в раздумьях по поводу предстоящих бесед с главами Домов, сохранивших верность Дому Таннарил и самоё жизнь. Но впервые за три с лишним тысячи лет она понимала, что ничего не может с собой поделать.
Альв, ведавший миром и покоем своего Дома ни при каких условиях не должен терять над собой контроль, иначе он становится опасен для тех, кого обязан защищать.
Пожалуй, именно это стоит обсудить завтра с братом.
У альвов тонкий слух, куда тоньше человеческого. Потому княжна услышала шаги задолго до того, как человек подошёл к лестнице, ведущей на второй этаж. Спустя недолгое время она могла с уверенностью сказать, что узнала этого человека, ещё не видя лица – по походке и дыханию. А когда визитёр изволил появиться в полутёмном коридоре, убедилась, что не ошиблась.
Этот государев приближённый, князь с невозможным, языколомным именем, которое вылетело из памяти княжны, едва брат его произнёс. Что он тут забыл? Ведь явно же шёл сюда, зная, что встретит её. Лицо слишком грубое, как у большинства людей, глаза холодные, но улыбка источает обаяние. Он что-то сказал по-русски, и княжна почувствовала себя неуютно. Скорбь скорбью, а выучить хотя бы несколько слов могла бы.
- Я сожалею, сударь, но могу говорить с вами только по-немецки, - самым учтивым тоном проговорила она.
Увы, вельможа немецкому обучен не был. Впрочем, как и вежливому обхождению. Не стоило брать её за руку без спроса. Альвийских женщин вообще не стоит хватать, даже за руки, а уж княжну Таннарил, ведавшую миром и покоем Дома – тем более.
Что у них тут за нравы... Придётся поучить кое-кого хорошим манерам. Но – не калечить. Если государь ценит своего приближённого, не стоит усложнять обстановку. Она и без того непростая.

Отрезвлённый болью в жестоко вывернутой за спину руке, царедворец что-то говорил. Весьма эмоционально. То ли просил прощения, то ли ругался – не понять. Но, выпущенный княжной, усугублять свою вину не стал. Раннэиль не прочла в его взгляде гнева или злобы. Напротив: там промелькнуло нечто, странным образом похожее на уважение.
Вельможа растёр пострадавшую руку и ...учтивейшим образом поклонился, не издав ни звука. Что его вразумило на самом деле? Ой, вряд ли это был вывихнутый сустав. Скорее, дело в его безошибочном чутье на тех, кто выше, ведь он – придворный, а придворному без этого чутья не выжить. А может, его остановило что-то ещё? К примеру, он тоже услышал тяжёлые медленные шаги, сопровождаемые стуком массивной палки по полу?
Государь. Самолично.
Интересно, зачем?
Глупый вопрос. Если он связан с ней проклятием теперь уже неведомо каких богов, то он тоже не смог усидеть в своих апартаментах. Наверняка не удержали даже неизбежные государственные дела. Айаниэ всегда будет сводить их вместе, что бы ни случилось. Княжне оставалось лишь молить всех богов, и родных, и здешних, чтобы оно связало их как государя и подданную. Точнее, верноподданную.
А что? Не самая худшая доля для княжны Раннэиль – стать такой же цепной собакой при государе из Дома Романовых, какой была при родном отце. Здешний мир не шутит с альвами. Из зеркала на неё смотрит не вечно юная красавица, а женщина лет тридцати, ещё полная сил, ещё привлекательная, но уже в полной мере осознающая скоротечность жизни. И, если выпадает такой шанс, нужно вцепиться в него обеими руками.
Но все надежды княжны покрылись глубокими, как пропасти, трещинами, и обрушились в бездну, стоило лишь государю появиться гигантской тенью в дальнем конце коридора.
Его грубые офицерские сапоги глухо и тяжело стучали по полу, выстеленному деревянными планочками . По мере приближения в огоньках свечей, зачем-то выставленных на подоконниках, чётче вырисовывалась его длинная фигура. И лицо.
Какой у него, всё-таки, тяжёлый взгляд. Ещё тяжелее, чем шаг...
Государь что-то сказал своему придворному, и тот зачастил в ответ. Княжна разобрала лишь два знакомых слова: «мин херц». Такое вольное обращение к императору мог себе позволить только его старый испытанный друг, и то лишь с высочайшего дозволения. Но и извиняющиеся нотки в его голосе ей тоже не послышались. Оправдывается. Чует свою вину, негодяй. Государь же, не сводя глаз с княжны, всё ещё скрывавшей лицо под траурной вуалью, слово в слово повторил царедворцу свой короткий приказ.
Мгновение спустя в коридоре остались двое: он сам и Раннэиль, запоздало склонившаяся перед ним.
- Простите его, принцесса, - государь неожиданно заговорил по-немецки. – У него слишком мало опыта в общении с дамами царской крови.
- Мой государь, - княжна ответила не сразу – пыталась вернуть контроль над некстати отвисшей челюстью. – Смиренно прошу вас простить его.
- Да я на него давно не обижаюсь, - император изобразил кривую ухмылку, подняв один угол рта. – Сладу с ним нет. Но он мне нужен, и потому уже я вас прошу – не убейте его ненароком.
«Он видел! - мысленно ахнула княжна. – Воображаю, что при этом подумал...»
- Клянусь, до убийства не дойдёт, мой государь, - она постаралась скрыть смущение под напускной иронией. – Но если этот человек лишится вашего расположения, не сочтите за дерзость мою нижайшую просьбу дать об этом знать.
Он рассмеялся. Боги, какой это был смех! Словно горный обвал, перекрывающий долину реки.
Раннэиль с ужасом поняла, что ей нравится слушать его смех. Нравится смотреть на его грубоватое, болезненное лицо. Нравится заглядывать в глаза.
«Боги, боги мои... Чем я перед вами провинилась? Чем я провинилась перед богом людей?»
- Я запомню вашу просьбу, принцесса, - сказал государь, отсмеявшись. – А пока не сочтите дерзкой и мою просьбу. Не соизволите ли вы поднять вуаль?
Это была, скорее, не просьба, а приказ. И он застал княжну врасплох. Вот что значит плохое знание человеческой души. Тем не менее, Раннэиль подчинилась. Не торопясь подняла полупрозрачную чёрную ткань, открывая лицо... Почему он так сказал? Почему именно сейчас? Завтра всё равно она показалась бы в обществе без вуали.
Альвийка была потрясена. Она решительно не понимала, что происходит.
А государь молчал. Глядя ей в лицо, смотрел, с каждым мгновением делаясь всё серьёзнее. Но тяжесть его взгляда постепенно смягчалась отблеском непонятной надежды.
- Благодарю вас, принцесса, - сказал он, явно что-то решив для себя. – Прошу вас не избегать появления при дворе.
- Я не говорю по-русски, мой государь, - княжна потупила взгляд – пусть думает, что от сознания вины. – Мне затруднительно будет общаться с вашими подданными.
- Так учитесь, - усмешку государя можно было бы расценить почти как дружескую. – Братец ваш весьма в том преуспел, чего и вам желаю. А пока... Пока извольте вернуться в свою комнату, принцесса. Холодно здесь.
- Мне доводилось спать на голой земле, завернувшись в плащ, мой государь, - вздохнула княжна, пряча в глазах весёлую насмешку. – По сравнению с немецкими лесами здесь вполне мило и уютно.
- Экая вы... колючая, - её слова явно развеселили государя, вместо того, чтобы прогневать. А затем он добавил, сменив тон на серьёзный. – Ступайте к себе. Завтра жду вас вместе с матушкой и братом.
Что ей оставалось делать, как не склониться со всем почтением, и подчиниться?
И только в комнате, заперев дрожащими руками дверь, она осознала кошмар своего положения. Раннэиль, княжна дома Таннарил, кристально ясно поняла, что никуда ей не деться от этого странного, непонятного человека. Что она не только готова умереть за него, как вернейшая слуга за своего господина, но и разделить с ним жизнь, как женщина.
Она ждала, что осознание немыслимого пригвоздит её ледяным клинком ужаса на этом самом месте, но случилось ровно наоборот. Словно мозаика сложилась, тем единственно возможным порядком, который превращает её в целостную картину.
На неё неведомо откуда снизошло основательно подзабытое спокойствие. Мол, раз уж изменить ничего нельзя, какой смысл метаться в попытке перехитрить богов? Нужно, приняв их волю, использовать это обстоятельство со всей возможной выгодой для себя и для народа.
Брат говорил, что супруга государя в опале – попалась на измене. Если это правда, то перед княжной Раннэиль открывается весьма заманчивая перспектива. Альвийская мораль не допускала внебрачных связей, у них не было даже понятия такого - «фаворитка». Но всё однажды случается в первый раз, не так ли? Высшие осудят её. Пусть. Она послужит своему Дому и народу так, как посчитает нужным. Разве отец не учил её, что личное, оставаясь личным, всегда должно служить общественному?
Другой мир – другие правила игры.
Заснула княжна почти сразу, едва голова коснулась подушки. И проснулась поутру с предчувствием радостных перемен.

Что заставило старого прожжённого царедворца покинуть столицу и ехать в Петергоф, ни свет ни заря, в снежную круговерть? Должно быть, давно проверенное, доселе ни разу не обманывавшее предчувствие перемен.
Перемен он не любил. Перемены – это всегда риск. Можно как подняться на новую высоту, так и пасть на самое дно. Пусть бы всё и всегда шло по-прежнему, можно было бы жить припеваючи, не особо себя утруждая. Государственный механизм, скрипя и шатаясь, всё-таки крутился, как ему и положено, оставалось лишь изредка прикладывать невеликие усилия то с одной, то с другой стороны, дабы кручение его не прекращалось. Чем ещё заниматься канцлеру империи Российской? Но нет. Пётр Алексеевич изволил спешно отбыть в Петергоф, только нарочных шлёт без конца.
Ох, не нравилось это его сиятельству, графу Головкину . Очень не нравилось. Государь недужен. Как бы не стряслось чего с ним, а то ведь придётся к новому императору приноравливаться, и бог весть, приноровится ли. Ведь завещания царского доселе не написано. Внук государев, Пётр Алексеевич, знаете ли, отрок в летах малых. Им кто угодно вертеть сможет. Успеет ли старый канцлер так же войти в милость к этому ребёнку, как, доносили ему, в милости цесаревича оказались князья Иван Долгоруков и Василий Таннарил, который из альвов? Или государь изволит одной из цесаревен трон оставить, скажем, той же Лизе – юной девице?
Бог весть, граф Гаврила Иванович, бог весть. Вот и думай, что делать станешь, коли и впрямь беда у порога.
В покоях государевых его первым делом встретил донельзя серьёзный Макаров , и пожилой канцлер преисполнился самых мрачных мыслей. Но секретарь всего лишь сообщил, что его императорское величество изволит давать аудиенцию.
- Кому же государь изволит давать аудиенцию, если не секрет? – надменно поинтересовался канцлер.
- Не секрет, - тонкие губы кабинет-секретаря едва тронула холодная усмешка. – Их сиятельству князю Таннарилу с матушкой и сестрой.
Ах, во-о-от оно что. Всё верно, ему уже доносили о том, что матушка князя – изрядная лекарка. Альвы хвалились, будто на родине ей в лекарском искусстве не было равных. Стало быть, государь хоть и недужен, но, во-первых, не настолько, чтобы Феофана звать и собороваться, а во-вторых, наконец решил заняться собственным здоровьем. И слава богу. Резкие перемены в империи сейчас точно ни к чему.
- Доложи обо мне, Алексей Васильич, - важно проговорил граф двух империй . – Письмо имеется важнейшее, государю лично на прочтение.
- Непременно доложу, ваше сиятельство, - улыбка Макарова сделалась ещё холоднее. – Как изволит его императорское величество закончить аудиенцию, тут же доложу.
- Но...
- Не велено беспокоить, - чуть тише и чуть более доверительным тоном проговорил секретарь. – Сам государь, ваше сиятельство, волю изъявил. Не извольте гневаться.
Слова учтивые, а рожа с каждым мгновением всё хитрее и хитрее. Многовато власти забрал этот неприметный человечек. Ну, даст бог, и на него найдётся управа. А покуда надо ждать в приёмной. Всё равно ранее, чем до заката, он в Петербург не вернётся. Дело хоть и неотложное, но не такое уж спешное. В дипломатии вообще спешить нельзя.
И, обмахиваясь обтянутой бархатом папкой – натоплено в царских покоях было словно в бане, и старик моментально взмок в парике – канцлер империи Российской с удобством расположился на услужливо поданном ему стуле. Будет время поразмыслить над содержимым бумаги, в оной папке обретавшейся.

- Сегодня же, государь.
Старая княгиня ни секунды не задумывалась над ответом, когда был поставлен вопрос о начале лечения. Будь её воля, она бы ответила по-иному: «Пять лет назад». Именно тогда, по её мнению, государю следовало бы уделить внимание своему здоровью, чтобы к сегодняшнему дню не испытывать таких ...неудобств.
- По моём возвращении из Петербурга, Марья Даниловна. Не ранее, - хмуро ответил ей государь. – Поутру имел беседу с Блюментростом. Тоже заладил – срочно, сегодня же... Коль уж вы вдвоём твёрдо намерены уложить меня в постель на месяц-другой, негоже бросать дела, никому их не поручив.
- Ваше величество, назначьте управляющего делами государства и его помощников.
- А я, по-вашему, что намерен сделать?
- Государь, обязательно ли вам самолично ехать? – в голосе старухи послышались нотки отчаяния и мольбы. Воистину, этот человек невероятно упрям. – Велите доверенным лицам явиться в Петергоф и объявите им свою волю. Они не посмеют ослушаться и станут править отсюда.
- Архивы они тоже за собой потащат? Секретарей, посыльных? Может, ещё и посольства иноземные перевезти? – Пётр Алексеевич был сегодня отчего-то настроен благодушно, и потому не спешил гневаться, только насмехался. – Марья Даниловна, помилуйте, однако же вы ничего не смыслите в наших способах ведения дел.
Да. Люди всегда были смертны, и потому записывали каждый свой шаг – с тех самых пор, как выдумали письменность. Бессмертные альвы куда больше полагались на отличную память, хотя тоже владели грамотой. Альвийские архивы тоже существовали, но содержали в себе не государственные, судебные и хозяйственные документы, а богатейшее собрание сказаний и легенд.
- Прошу меня простить, государь, - с тихим вздохом старая княгиня склонила голову, покрытую чёрной кружевной накидкой.
- То-то же, - хмыкнул император, хлопнув ладонью по невысокой стопке бумаг на столе. – В том, что касаемо дел врачебных, я стану слушать вас, как сын родной. Слово дал – сдержу. Но в делах государевых мне никто не указ.
Сказал – как припечатал. Княгине был хорошо знаком этот тон. Точно так же её муж, Высший из Высших, отдавал приказания, которые не стоило оспаривать. Оставалось только покоряться. И сейчас лучше не перечить. Княгине ни разу не доводилось видеть приступы яростного государева гнева, но она наслушалась достаточно, чтобы не провоцировать один из них.
- Когда ваше величество намерены отъехать в Петербург, и сколько дней станете там находиться? – устало спросила княгиня, краешком уха слыша, как сын тихонечко переводит сестре разговор.
- Еду немедля, - государю не очень-то нравился этот допрос, но прав у лекаря, порой, побольше, чем у министра. – Вернусь третьего дня к вечеру.
- Хорошо, государь. Но более откладывать нельзя. Мне совершенно не нравится ваше состояние.
Княгине не нравилось не только состояние государя, но и кое-что ещё. Например, то, как вела себя дочь. Любимица отца, Раннэиль не сводила взгляд с его величества, и не было в том взгляде ни тени ненависти к роду человеческому. Зато было кое-что другое, что ни в какие планы княгини не вписывалось.
Похоже, откровенного разговора с дочерью не избежать. Но не сейчас. После. К приезду государя всё должно быть готово.

- А, Гаврила Иваныч! На ловца и зверь бежит!
Когда альвийское семейство покидало царские комнаты, Головкин не удержался от того, чтобы окинуть каждого из них внимательным взглядом. Нельзя сказать, что ему вовсе не довелось ранее их видеть. Довелось, на ассамблеях да приёмах. Холодно-сдержанные, с безупречными манерами, альвы ему в общем-то понравились. Но опытного царедворца не обманешь. «Коты» не слишком хорошо скрывали своё презрение к роду человеческому, почитая себя старшими во всех отношениях. Таково иные немцы на русских поглядывали – не имея, к слову, на то никаких особых оснований. Вот альвы, те иные. Бог их ведает, может, и не врут, когда говорят, что они много старше людей.
Нелюдь, одним словом.
Но эти, князья Таннарилы, вышли от государя с печатью многих забот на ангельских лицах. Да, да, ангельских – даже сморщенная старуха княгиня хранила следы такой красоты, о какой здешние девки и мечтать не смеют. Довольно поглядеть на её дочь, чтобы представить, какой та была в молодости. Что же так озаботило альвов, ежели они о спеси своей позабыли, раскланялись с канцлером империи, как всякие придворные? Или государь дело какое поручил? Пётр Алексеич весьма неразборчив, готов дела государевой важности вручить кому угодно, любому безродному проходимцу, если покажется, будто этот проходимец чего-то стоит. Или нелюдю, даром, что крещённый, да ещё и князь. Ох, доиграется родич, доиграется...
Пётр Алексеевич, доводившийся канцлеру троюродным племянником, у старшего родственника совета-то испрашивал, да не всегда слушался. Чаще поступал по-своему. Дело царское, ничего не попишешь. Оттого Гаврила Иванович гадал, отчего ликом государь просветлел. Неужто альвы чем-то обнадёжили? Но окончательно потеряться в догадках ему не позволил царственный племянник.
- Заходи, Гаврила Иваныч, - тот, кивком препоручив Макарову проводить семейство альвов, пригласил канцлера в кабинет. И, плотно притворив дверь, спросил: - Ну, с чем пожаловал?
- Два письма из Дрездена, ваше императорское величество, - церемонно ответствовал Головкин, раскрывая папку.
- Два? – хмыкнул император, располагаясь за столом, обложенным перьями и исписанными бумагами. – Садись, Гаврила Иваныч, в ногах правды нет... Ну, говори. Одно письмо от Августа Саксонского, ясное дело. Второе от кого?
- От Бестужева, Пётр Алексеевич, - канцлеру нравилась манера государя переходить к делу без долгих преамбул, принятых при европейских дворах. Там, пока о деле речь зайдёт, полдня миновать может. – Предвосхищая ваш вопрос относительно того, отчего его эпистола пришла из Дрездена, позволю себе пояснить. Вашему императорскому величеству известно, насколько непрочен наш союз с Данией. Фредерик Датский признал ваш императорский титул едино из опасения, что мир с королевством Шведским может подвигнуть сию кляузную страну, не сдерживаемую более войною, к захвату Норвегии.
- Я знаю, Гаврила Иваныч. Не отвлекайся, говори прямо, - государь нахмурился, не ожидая ничего хорошего.
- Отписать из Копенгагена Алексей Петрович не мог, вся корреспонденция иноземных послов перлюстрируется. Оттого отослал своего человечка под предлогом опалы домой. А тот, ехавши через Дрезден, там тако же через верного человечка письмо и переслал. Вчера вечером как раз в канцелярию и пришло. О чём писано, пересказывать не стану, государь мой Пётр Алексеевич, вам самому сие прочесть следует. Однако прежде извольте ознакомиться с посланием короля Августа, что прибыло с курьером уже за полночь. Занятная картина получается, ваше императорское величество, - старый канцлер позволил себе кривую усмешку на морщинистом лице. – Соблаговолите прочесть.
- Давай сюда, - государь нетерпеливым жестом отобрал у старика бархатную папку и углубился в чтение.
Картина и впрямь вырисовывалась занятная, Головкин, как сторонник всеобщего аккорда и противник резких политических шагов, был невысокого мнения об умственных способностях короля Августа, но весьма ценил его министров, которые тоже не любили резких шагов в политике. Позволяя своему королю беспрепятственно тратить баснословные – по саксонским меркам – суммы на картины и любовниц, они костьми ложились, не давая его безрассудному величеству нарушать европейское равновесие. Потому, хоть писано было письмо королём лично, рукою его водили державные интересы, подсказанные умными советниками. А письмо от Бестужева проливало свет на некие обстоятельства, вызнанные обер-секретарём Габелем. Вот ведь штука какая: человечек датского короля служил в военной коллегии, а сведения раздобыл, к военному делу никакого касательства не имеющие. Однако замысел Августа – вернее, тех министров, что надоумили сие отписать – становился ясен, словно погожий день.
- Вот оно что, - недовольно хмыкнул Пётр Алексеевич, закончив чтение и захлопнув папку. – Август не прочь забыть о вражде с альвами, но требует от меня отступного, яко от государя, принявшего его врагов в подданство. А сам-то забыл, как с Карлом Шведским втайне от нас аккорды составлял. Забыл, сука! – государь в приступе своего обычного внезапного гнева грохнул кулаком по столу. – Земель и денег саксонцам да полякам? Хрен ему, а не земли с деньгами!
- В том письме речь ведётся не только о пограничных землях, что ранее в подчинении польской короны обретались, но и о торговле, - тактично напомнил Головкин. Когда троюродный племянник пребывал во гневе, негоже было ему указывать. Можно было только осторожненько наводить на нужные мысли. – Согласен с вашим императорским величеством: земли и деньги Августу давать – что кормить свинью померанцами. Пользы не будет ни померанцам, ни свинье. Однако торговля – дело не безвыгодное и для нас. Возобновить бы, государь.
- А в Петербург дорожку купцы забудут, - напомнил император.
- Не все, и не за всяким товаром в Смоленск теперь потащатся, коли морем в Петербург сподручнее. Да и шведа дразнить, государь... Россия – страна великая, и не токмо духом, но и размером. Куда лучше ей иметь несколько городов торговых, нежели один, который шведы по злобе могут и закрыть с моря.
С возрастом гневливость государева вошла в некое русло. Нажив седины в голову и набив немало шишек, Пётр Алексеевич остепенился, и научился наконец обуздывать себя ради интересов государства. Казна-то не бездонная, прожектов у государя множество, а торговля – это налоги, это золотые ручейки, сливающиеся в полноводные реки. Нельзя сказать, чтобы канцлер не черпал из этой реки. Все черпают, и он черпал, меру зная. Но чем полнее поток золота в казну, тем больше зачерпнёшь, не так ли? Потому желваки, ходившие по скулам государя, канцлер Головкин в счёт не брал. Погневается, затем подсчитает выгоду и угомонится.
- Об этом в Коммерц-коллегию бумагу отпишу, пускай произведут расчёты, - так и получилось, государь, обуздав гнев, вынужден был согласиться с доводами старшего родича. – Всё верно, Гаврила Иваныч. Августу надо что-то в зубы сунуть, вкусное, чтобы он, жуя кусок сей, поменьше глупостей говорил.
- Поиздержался Август Саксонский, пишут.
- Кабы мои бабы требовали столько, сколь он на своих тратит, и я бы по миру пошёл. Ладно. Торговле в Смоленске и Киеве быть. Расчёты представишь мне лично через месяц, на Ивашку Бутурлина  не надейся. Вот Августу и отступное будет. О прочем пусть забудет, хрен болотный. Не для того отец мой эти земли под свою руку брал, а я от шведа защищал, чтобы саксонец ими своих метресс одаривал. А там, глядишь, поляки королём Лещинского изберут, а он враг наш лютый... Не быть по сему. А ты уж, Гаврила Иваныч, учтивыми словесами сие закругли да отпиши саксонцу. Да добавь, что про его кунштюки политические я не забыл, и что коли не выпустил бы он альвов добром, ущерба бы они ему нанесли куда больше.
- Будет сделано, ваше императорское величество, - мающийся от душной жары в кабинете Головкин поднялся и отвесил поклон – насколько позволяла его старческая поясница. – Дозволите ли мне отъехать в Петербург для скорейшего исполнения вашего распоряжения?
- Оставь церемонии, Гаврила Иваныч. Чай, не на большом приёме, - хмыкнул император. – Если б ты не приехал из-за дрезденских писем, я бы сего дня послал за тобой. Дело есть, отлагательства не терпящее. Вот, - император своим обычным широким жестом взял со стола одну из бумаг и протянул канцлеру. – Этим, что в списке, я повелел завтра в три часа пополудни собраться в Зимнем дворце . Покуда им неведомо, зачем, велено словом государевым собраться по важному делу. Тебе – скажу. Учреждаю я Верховный Тайный совет , наделённый особыми полномочиями. Тебе быть его главою, яко канцлеру моему. Прочие также голос иметь станут, так что князь-кесарем тебе не быть, не разлакомься, дядюшка.
Сдержаннее надо было быть, укорил сам себя Головкин. Видать, углядел-таки государь острый огонёк в глазах родича. Ну, что ж, коли так, то быть Верховному Тайному совету. Синица в руке всяко лучше журавля в небе.
- Список-то прочти, Гаврила Иваныч, - со смешком добавил государь. – Может, скажешь чего насчёт персон сих.
Гаврила Иванович, ознакомившись со списком, испытал страстное желание кое-что сказать. Благо дам в кабинете не было. Меншиков, Толстой, Бутурлин Иван Иваныч, Репнин, Ягужинский – этих-то Пётр Алексеич от себя далеко отпускать не станет. Столпы, так сказать, отечества. Но Остерман! Этот пройдоха немецкий! Голова умная, кто ж спорит, но ум сей злокознен, и изрядно вреда от него предвидел много повидавший канцлер.
- Государь, Пётр Алексеевич, - как опытный дипломат, Головкин никогда не начинал свою просьбу собственно с просьбы. – Учреждение совета сего суть верный шаг. Ибо, ежели по попущению божьему изволите вы занедужить, доверить дела государевы следует людям верным, благонравным и сведущим. Таково все монархи европейские поступают, и вам пристало. Однако же не все, упомянутые в списке вашем, доверия достойны.
- Так я и знал, - государь рассмеялся уже совсем весело и добродушно. -  Ну, говори, кто тебе не по нраву?
- Остермана-то зачем вписали, ваше императорское величество? – Головкин не выдержал дипломатического тона и сбился на стариковское брюзжание. – Нешто никого иного достойного не нашлось? Ведь у посла цесарского он на пенсионе сидит! В его дудку дудеть и станет, коли совет будет собираться.
- Ты, Гаврила Иваныч, покуда честного в своей коллегии найдёшь, твои правнуки поседеть успеют, - уязвил его император. – Сам-то сколько у Вестфалена брал? Я всё примечаю. Когда надо, молчу, а когда надо – и припомнить могу, как тебе сейчас. Остермана в совете велю утвердить. С его слов и дел будем знать, чего цесарцы хотят.
- Быть по вашему, государь, - последний аргумент оказался решающим. В самом деле решающим, ибо мздоимство за особый грех не почиталось. И коронованные особы брали, не стесняясь, чего уж там.
- Теперь езжай. К завтрашнему дню всё приготовишь, если надо – и самолично бумаги напишешь.
Выпрямившись после поклона, Головкин помимо воли отметил, насколько худо выглядел царственный родственник. Лицо обрюзгло и посерело, плечи опустились, и с палкой не расстаётся, точно дед старый. И ещё – в кабинете в кои-то веки не было накурено, и ни в руке, ни на столе у Петра Алексеевича не наблюдалось трубки. Видно, пока Блюментрост в одиночку его клевал, государь только отмахивался. Но совместного напора лейб-медика и альвийской княгини-лекарки не выдержал, сдался на их милость. Отсюда и Верховный тайный совет, ибо лечение может быть кратким или долгим, но ради целебного покоя государя всяко от дел на время отлучат.
А это открывало перед старым канцлером недурственные перспективы. Глава Верховного Тайного совета – это не только громкое звание, но и большие возможности.
В Петербург Гаврила Иванович выехал немедля, едва подали его карету, поставленную по зимнему пути на санные полозья.

Получив от государя земли и подвластных людей, расселив на тех землях и пришедших с родины холопов-альвов, князья начали обживаться в России.
Элементарная осторожность и горький опыт двухлетней войны с немцами вынудили гордых Высших и не менее гордых Благородных отказаться от множества прежних привычек. Самым простым выходом оказалось повеление подданным альвийской крови перенимать обычаи местных людей. Как-то так само собой получилось, что князья и военачальники постепенно стали вести образ жизни обычных подмосковных помещиков.
Беседы со знающими людьми показали, что имения альвийским князьям достались небольшие, но не бедные. Что неудивительно: Москва, выметавшая с торговых рядов всё, что туда свозили из окрестных деревень, рядом. Плохо было другое: слишком мало времени удалось уделить имениям, да и осень была на подходе. Крестьяне собрали ровно столько, чтобы кое-как прокормиться зимой, засеять поля по весне и заплатить оброк господину. Альвы, тысячи лет жившие дарами лесов и садов, никогда не испытывали нужды в распахивании обширных полей и засевании их зерновыми. Люди же почти боготворили хлеб, выпекаемый из зерна, разводили некоторое количество молочной и мясной живности, и крайне мало занимались выращиванием садов. Так что волей-неволей альвийским князьям пришлось с наступлением зимы переходить на хлебно-мясной рацион, немного разбавленный молоком и овощами. Столь любимые ими яблоки здесь вырастали мелкими и невкусными, а для бережения немногочисленных садов от зимних морозов приходилось прикладывать огромные усилия.
Ничего. Как говаривали в родном мире, дайте гному время, и он сроет гору. Дайте альву время, и он вырастит великолепный сад. Морозы? Не беда. В Германии альвы видели кое-где крытые стеклом оранжереи. Если здесь устроить такие же, да озаботиться их подогревом, можно будет со временем выращивать яблоки привычных размеров, с небольшую тарелку. И не только яблоки.
Вот шубы и тулупы, к сожалению, стали для альвов раздражающей, но насущной необходимостью. Что для князей, что для воинов, что для холопов. Они не любили одежд, стесняющих движение, а тёплые зимние одеяния были тяжелы. Зато езда на санях даже очень понравилась, и путь до новой столицы, занявший десять дней, пришёлся им по душе. Хотя цель поездки была весьма и весьма серьёзной.
Альвийские князья, главы четырёх уцелевших Домов из числа подвластных Дому Таннарил, ехали с супругами и уцелевшим потомством на большой совет, как велел древний обычай. Один из немногих, от которых альвы отказаться не могли и не желали. Их сопровождал целый санный обоз, нагруженный дарами. Эти дары они поднесут молодому князю, если на большом совете он покажет себя достойным унаследовать власть отца. Поднесут уже после того, как признают его право распоряжаться судьбой остатков народа. Впрочем, если князь Аэгронэль... то есть, Михаэль окажется недостаточно твёрд духом, тогда решением большого совета может быть избран другой Высший из Высших. Или не избран. Ибо нет особого смысла в альвийском государе, если нет альвийского государства, и альвы принесли клятву верности государю-человеку.
Были же цари у подвластных русскому государю касимовских татар?
Да. Были. Теперь их нет. Пресёкся род, и в Москве решили, что нет больше смысла сохранять декоративное царство, даже в полной императорской титулатуре.
Видимо, семья Таннарил предупредила государя о предстоящем визите остроухих московских помещиков, поскольку большой обоз, растянувшийся едва ли не на версту и сопровождаемый конными воинами, встречал государев человек – офицер – с отрядом конных солдат. Обменявшись приветствиями с князем Маэдлином, офицер сообщил, что ему велено сопроводить знатных гостей в Петергоф.

Прибытие такого количества народу в Петергоф – это всегда суета, крик и хлопоты. Куда поместить выпряженных из саней лошадей, куда – сами сани, куда нести короба и сундуки с вещами, и так далее. По сравнению с этим вопрос о размещении гостей и их свиты был не так уж и серьёзен, поскольку ещё час назад прискакал гонец с вестью о приближении обоза. Успели приготовить и комнаты, и угощение, и князя Михайлу Петровича предупредить, что сродственники едут. Хоть он и сам тут гость, а челяди пришёлся по душе: не кричит, не дерётся, за старание денежкой наградить может. Но уж коли не угодишь ему... Опять же, ни крика, ни драки, ни доноса, а на виновного глянет – аж мороз по коже. Как есть нелюдь, хоть и душа христианская. Потому старались князю этому услужить, но без дела на глаза не попадаться.
Сегодня гость государев был в добром расположении духа, и медные монетки раздавал щедро, не скупясь. Оттого и прислуга носилась, как настёганная – спешили угодить его остроухому сиятельству. Тот, в свою очередь, не суетился. Семейство не спеша одевалось к приёму гостей, и, когда тех проводили в зал, так же не спеша в полном составе спустилось к ним...

- Их сиятельство князь Михаил Петрович Таннарил с семейством, - важно объявил по-русски слуга-предваряющий и с поклоном устранился, давая дорогу упомянутому князю. С семейством.
Церемониал значительно отличался от альвийского, но кому сейчас было интересно доскональное его соблюдение? Другой мир – другие обычаи. Вон, сам князь Маэдлин, наиболее влиятельный Высший среди союзников Дома Таннарил, изволил надеть не традиционные одежды, а тёмно-зелёный камзол, вышитый альвийскими узорами по рукавам и обшлагу. Точно таким же узором были вытиснены его высокие кожаные сапоги на меху, надетые в дорогу. Местная мода в сочетании с альвийскими вышивками оказалась довольно удачным решением, это князь Таннарил вынужден был признать. Ему такую вольность в одежде простят только в случае признания власти его Дома, а это, как сказала накануне сестра, вовсе не предрешено.
- Я несказанно рад вас видеть, высокородные собратья мои, - тем не менее, гостей следовало принять так, чтобы не нанести им ни малейшей обиды. Краткая приветственная речь входила в обязательный перечень необходимых для этого церемоний, и князь, оставаясь невозмутимым, произнёс её. – Нас собрала здесь общая печаль и скорбь по ушедшему в мир мёртвых отцу моему, стоявшему во главе народа со Дня Сотворения. Отец ушёл, однако дело его должно продолжаться, и я счастлив видеть, что вы по прежнему привержены ему. Вы проделали долгий путь, чтобы добраться сюда, и утомились. Окажите мне честь разделить трапезу со мною и моей семьёй, прежде, чем мы перейдём к обсуждению наших общих дел, нынешних и будущих.
Князья молча переглянулись между собой, и вперёд выступил всё тот же Маэдлин. Мир людей состарил и его, но не так катастрофично, как родителей князя Таннарил, и вряд ли даже самый притязательный из людей дал бы ему больше полувека. К тому же, немолодой альв двигался с изяществом юноши. Сняв треуголку, отороченную узким серебряным галуном – оная, как выяснилось, прятала под собой тонкий золотой обруч с рубином, возложенный на пышную седеющую шевелюру – князь Маэдлин прижал её к грузди и церемонно, как-то почти по-людски, поклонился.
- От имени четырёх Верных Домов выражаю искреннее соболезнование Дому Таннарил в связи с огромной утратой, - ответил он высоким слогом. – Мы принимаем приглашение. Для нас честь разделить трапезу с вами и членами вашего Дома, князь ...Михаэль.
То, что старый друг отца назвал его христианским именем – хороший знак. А вот то, что в ответной краткой речи не упомянул его княжеское достоинство – не очень. Значит, сейчас придётся поработать сестре. Есть время до трапезы, во время оной и, вероятно, будет не менее часа после. Нэ достаточно опытна, чтобы воспользоваться им с наибольшей пользой для своего Дома. Не в первый раз.
Тонкая улыбка сестры показала, что она всё прекрасно понимает. Что ж, многое зависит от того, насколько она сохранила влияние на отцовских соратников.

+7

9

Я так понимаю, продолжать выкладку не стоит? Никто не читает?

0

10

Елена Горелик написал(а):

Я так понимаю, продолжать выкладку не стоит? Никто не читает?

Читаем читаем :-)

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Елены Горелик » Пасынки (рабочее название)