Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Срез времени


Срез времени

Сообщений 91 страница 96 из 96

91

— Морковь не лучший друг мужчины, — твёрдо заметил я, — даже отварная.
И обращаясь к Луизе, приказал:
— Подайте два яйца всмятку, копчёную грудинку и гречишных блинов с утиной вырезкой и мёдом. Я не собираюсь портить себе завтрак.
— Как прикажете, монсеньор, — проворковала Луиза.
Когда требуемое оказалось на столе и завтрак превратился из бутафорского в вполне осязаемый, я поинтересовался у Луизы, кто такой Жан-Люк.
— Месье Видлэн уже второй раз приезжает в наш город в этом году, — сообщила Луиза. — И всегда его сопровождают какие-нибудь неприятности. Я уже сожалею, что он выбрал мою гостиницу.
— Отчего так?
— Вы разве не знаете? Он же говорит, что служит в Парижской полицейской префектуре, а я слышала, что он с самим Видоком не разлей вода, и ещё не понятно, кто из них больший жулик. Люди врать не будут, говоря, что при встрече с ним стоит держаться за кошелёк двумя руками.
— Насколько я знаю, — произнёс я, расправляясь с блином-галетой, — Эжен-Франсуа Видок больше не является преступником и предложил свои услуги полиции.
— Ах, монсеньор! Разве волк перестанет быть волком, если нацепит баранью шкуру?
— А что это за история с разорвавшейся пушкой?
— Ха, скажете тоже, монсеньор. Мой покойный муж служил в мушкетёрах и в оружии научил разбираться. Если старый мушкет обозвать пушкой, то да. А на самом деле, месье Видлэн пересыпал пороху, так как был в стельку пьян. Он сам мне об этом рассказал.
В это время Полина поманила служанку и та, нагнувшись к её уху, что-то стала рассказывать, не иначе как последние события.   
— Sainte Marie, Mère de Dieu, priez pour nous pauvres pécheurs , — скороговоркой тихо произнесла Полина и отчётливо приказала:
— Горячий шоколад и, пожалуй, меренги.
Луиза, не способная усидеть на одном месте дольше звучания лаконичной эпиграммы, тут же сорвалась, увлекая за собой поварёнка. «Сию минуту, сейчас, сейчас — догонял оставленный позади быстрых ног её голос».
После завтрака Полина велела подать портшез, дабы насладиться видами на побережье и подышать полезным морским воздухом. А по пути мы, конечно же, заглянули в порт. Ефрем Михайловича я нашел практически сразу. Нетрудно было заметить высокого, худощавого мужчину со свисающими песочными усами и безошибочно узнаваемой осанкой военного, вооружённого большим карандашом с желтоватым листом бумаги, и его помощника, дородного коротышку средних лет, бегавшего взад-вперёд с мотком бечёвки и забивавшего колышки на равноудалённом расстоянии. Я подошёл ближе и кашлянул, чтобы обратить на себя внимание ведущего какие-то расчёты инженера.
— Добрый день, сударь, — сказал я по-русски. — Я не помешаю Вашим изысканиям, если постою рядом?
— Напротив, — ответил он. — Умоляю Вас, стойте сколько угодно. Я так соскучился по родной речи.
После короткого обмена любезностями мы представились друг другу, поболтали о том о сём, и когда Ефрем Михайлович отпустил своего помощника, смогли поговорить по делу.
— Алексей Васильевич Воейков просил оказать Вам содействие, — тихо произнёс я, — а также передать, что не держит обиды за отпущенного лисёнка.
— Он Вам рассказал об этом случае на охоте?
— Нет, про охоту он мне ничего не рассказывал. Я лишь слово в слово пересказал его просьбу.
— Передайте Воейкову, что я не оправдал его надежд, — с грустью в голосе произнёс Ефрем Михайлович. — Я семь месяцев ждал, что меня вытащат отсюда. Целых семь месяцев… За это время я многое переосмыслил: и отставку и то, как легко согласился с предложением Алексея Васильевича. «Вы будете под нашим крылом», — говорил он. А потом я понял, что до меня никому нет дела. Ему просто приказали не допустить дуэль и оградить меня от князя. И вот я здесь, строю дорогу за полтора франка в день, а ночь провожу в арестантском доме. Раз в три недели мне позволяют написать письмо, которое никуда не отправляют. Так что мой вам совет: не ввязывайтесь в эти игры и шлите Воейкова к чёрту, если не хотите оказаться на моём месте. Ему и подобным, мы нужны как та мягкая салфетка в известном месте: ровно до того самого момента.
— Ефрем Михайлович, поражение — всегда сирота, а у победы сотня родственников. Я не намерен жалеть Вас или ругать Воейкова. Вы оказались в трудном положении, а у Алексея Васильевича нет надо мной власти, я ему ничем не обязан. Тем не менее, в ближайшие два дня я отплываю в Кале на каботажном судне. С Вами или без вас, решайте сами. Со мной на руках паспорт на Фарбера Василия Фомича, настоящий, с отметкой о въезде во Францию. Цвет глаз, рост и усы у Вас совпадают. Ну, а возраст… молодому легче притвориться стариком, нежели наоборот. Если надумаете, я остановился в гостинице на улице Гюгена.
— До конца заключения мне осталось четыре месяца и двенадцать дней, — сообщил Еремеев. — Есть ли смысл?
— Буду предельно откровенен, Ефрем Михайлович, — строго произнёс я. — Ещё до встречи с Вами я был готов рисковать собой и своими друзьями ради Вашей свободы. Мы бы в два часа поставили тюрьму и гарнизон в позу бегущего египтянина, а за сутки привели к присяге нашему императору этот городок. Не портите окончательно моё мнение о Вас, как о подданном российской короны. Или Вам кажется, что побег из плена — это недостойно мужчины? Помилуйте, когда я был в вашем возрасте, никто из настоящих мужчин не почитал позором для себя быть обманутым женщиной или покинуть место заточения без спроса. Только ребёнок не знает, что огонь жжётся, а волки кусаются, и Вы наверняка отдавали себе отчёт, какие могут быть последствия в случае фиаско. Так что возьмите себя в руки.
Вечером Еремеев прислал мне записку через посыльного, а уже утром мы стали действовать.
Бельгийскому кучеру с каретой был предоставлен окончательный расчёт и даже доплачено сверх уговоренной суммы. За это «сверх» он должен был изменить маршрут от пристани и проехать на выезд из города через строящуюся дорогу к порту. Там подобрать пассажира и везти его до самого Кале. Мы же планировали преспокойно погрузиться на каботажное судно и на два дня предаться морской прогулке. И каково же было моё удивление, когда судну запретили выход из порта.

***   

В дивный зимний вечер я с Полиной сидел в каюте каботажного судна «Альбатрос» и забавлялся игрой, которую состряпал тут же с помощью больших листов бумаги и акварельных красок, купленных у ростовщика в ломбарде. Этой игре, вышедшей на грани приличия, я не придавал особого значения, но, как и всё необычное, она настолько увлекла виконтессу, что я вынужден был пропустить обед, удовлетворяя женский каприз. Через лист, извиваясь, как змея в предсмертных судорогах, тянулась дорога, во всю её длину расчерченная нумерованными квадратами. В своих немыслимых изгибах она проходила между различными соблазнами, выделенными цветом крови. Цветом, предостерегающим на жизненном пути всякого человека, особенно не обремененного житейским опытом. За первым поворотом путнику грозило беспробудное пьянство в компании лихих друзей и красивых подруг. Далее в определённой последовательности на него готовы были наброситься: лень, мотовство, сребролюбие и дуэли. Все они были нарисованы в виде людских фигурок, гнусных и порочных, преимущественно мужского пола, однако попадались и женские, когда разговор шёл об измене, любви и коварстве. Мы с Полиной по очереди выкидывали кости, а затем передвигали свои фишки на столько шагов, сколько выпало очков. Путь был опасен. Если фишка вставала на квадратик, отмеченный тенью какого-либо из пороков, то, смотря по его тяжести, приходилось пропускать ход или два, или даже возвращаться назад, чтобы искупить грех под сенью соответствующей добродетели. Они также встречались вдоль этой тернистой тропы, правда не в таком изобилии, как соблазны и прочие несчастья. Их было меньше, отчасти по соображениям игрового характера, а может оттого, что неприятные события случаются гораздо чаще. В конце пути победителя ждал нарисованный волшебник, который сжимал в руках пухлый мешок, сродни тому, которым обладает Дед Мороз в начале праздника на детском утреннике. Что лежало внутри мешка, было абсолютно неважно, но призёр получал шанс на супер игру, где пришедший последним вынужден был исполнять одно из шести желаний.
Полина бросила кости и неуверенно взялась за фишку. От огорчения у неё поморщился носик. Она уже мысленно сосчитала ходы и предвидела, что ей придётся пропустить три хода. Её фишка остановилась на красном квадрате, возле которого была изображена девица в спущенных панталонах и заглавными буквами подписано: РАЗВРАТ. Это, пожалуй, не самое опасное препятствие на пути к доброму волшебнику, но достаточно обидное, так как по соседству присутствовали два квадрата зелёного цвета: УДАЧА с бонбоньеркой и БЛАГОСЛОВЕНИЕ с ангелом.
— Я вот смотрю на картинку, — кокетливо произнесла Полина, — и уже сомневаюсь, правильного ли цвета квадратик.
— Так давайте возьмём краски и исправим, — предложил я.
— В следующий раз. А пока — Ваш ход. Желаю, чтобы Вам выпал адюльтер и ещё много красных квадратов.
— Ваше Сиятельство, — раздался голос капитана «Альбатроса» из-за двери каюты. — Здесь месье Видлэн. Он просит с Вами поговорить.
— Жан-Жак, шлите его к морскому дьяволу! — вдруг крикнула Полина. — Из-за его подозрений мы уже девять часов висим на канатах.
— Стоим на рейде, Ваше Сиятельство, — поправил виконтессу капитан.
— Какая разница, висим или стоим, — продолжала Полина. — Жан-Жак, ответьте, за то время, пока я здесь, на сколько лье из ста мы стали ближе к Кале?
— Ни на сколько, Ваше Сиятельство, — грустно ответил капитан.
— Вот и передайте месье, как его там, что если через час я не смогу наслаждаться морским путешествием, то я прикажу выкинуть его за борт.
— Ваше Сиятельство, он с вооружённой охраной и наделён полномочиями. Он проводит обыск и у него есть разрешение капитана порта. Месье Видлэн уверен, что на «Альбатросе» скрывается беглый преступник и Ваша каюта единственное место, в котором не искали.
— Надеюсь, — Полина обратилась ко мне, дуя на кубики, — это не Ваши проделки?
— Пусть ищет, — равнодушно ответил я. — Хотя я бы на месте беглеца спрятался бы на мачте.
— Почему там? — удивлённо спросила Полина.
— Никто не будет искать там, где вроде бы некуда спрятаться.
— А давайте проверим Вашу версию. Идёмте скорее на палубу.



(приключения Ромашкина в Дюнкерке)

Андрей Петрович сидел на кровати в одной сорочке и кальсонах с шарфом на голове и, морщась от холода, хмуро рассматривал свой костюм для верховой езды, тот самый, который был на нём, когда он въехал в Дюнкерк. Церковь в дюнах, если вспомнить западнофламандский, правда, сейчас город пытаются называть по-другому, в угоду революции, Дюнлибр (Свободная дюна), но жителей не исправить. Фламандцы всегда славились крутым норовом и при случае частенько напоминали французам о «битве золотых шпор». Казалось, что это было давным-давно, но великие дела живут долго. Однако предаваться воспоминаниям времени не было — предстояло многое сделать и отсутствие оставленного в Кале слуги сейчас вызывали раздражение: по крайней мере, костюм висел не чищеным. Торопливо набросав записку, вставляя нужные фразы, Ромашкин вызвал портье и велел ему отнести это послание в заготовительную контору Моне. Не вдаваясь в подробности написанной белиберды, обладающий шифром мог прочесть, что гость из Петербурга прибыл. Но, так или иначе, письмо было написано, и теперь следовало подготовиться — к чему именно, Ромашкин толком не знал. И лишь ближе к ужину, когда были прочитаны все имеющиеся в гостинице газеты, стал ясен масштаб всех неприятностей, в которые он влип, как та пчела в смолу, спутав её с патокой. Возникшие обстоятельства переиграли весь спланированный в Санкт-Петербурге сюжет.
Собеседница Ромашкина, в которой тот опознал младшую дочь Смирнова, глубоко вздохнула.
— Мне надоел Дюнкерк, — сказала она, — и ещё больше мне надоело изображать сплетницу. Надоело казаться остроумной и стараться привлечь к себе людей, которых в других обстоятельствах я бы даже не пустила на порог.
— Однако это лучший способ собирать сведения, которые в один прекрасный день могут очень даже пригодиться.
— Ах, — вздохнула девушка, изобразив на лице кукольную внешность с полуоткрытым ртом и томными глазами, — не обольщайтесь.
— Соглашусь, большая часть сплетен — редкостная чушь, но даже среди плевел попадаются целые зёрна, — рассудительно произнёс Андрей Петрович. — И я даже не сомневаюсь, что, сидя в скучном и мрачном Дюнкерке, Вы успели узнать много такого, что может представлять интерес.
— Возможно, и попадалась важная информация, — ответила девушка, поводя плечами. — Например, я узнала, что французский военный корабль недавно потопил контрабандистов, и его капитан захватил в плен капитана судна и его любовницу.
— А подробности?
— Какие у сплетен могут быть подробности? Да и кому могут быть интересны какие-то чужие контрабандисты? Тут весь город сплошь состоит из них.
— Тем не менее, это весьма важные сведения.
— Это уже без меня. Через месяц я выхожу замуж и с нескрываемой радостью покидаю этот пропахший рыбой город. Я и так задержалась здесь исключительно из-за Вас. Всё, что необходимо знать, я Вам рассказала. И, напоследок, запомните: почаще оборачивайтесь. Прощайте.
Андрею Петровичу теперь надлежало прогуливаться по рыбным рядам с десяти до полудня в ожидании известного ему курьера, дабы принять ценную бандероль и срочно переправить её в Лондон. Однако первая их встреча вышла совсем обыденной. Ромашкина тихо окликнули со спины, и поговорить со своим знакомцем, который просил именовать себя простым именем Пьер, Андрей Петрович смог в спокойной атмосфере за обеденным столом.
— Что ты можешь сказать об истории с таможенным корветом и потопленной яхте контрабандистов, — спросил Ромашкин, — кроме того, что написано в газете?
— Разумеется, я видел заметку, — ответил юноша. — И успел навести кое-какие справки. Фамилия капитана Макрон, четыре года на этом корабле. Есть отец и мать, а так же четверо братьев и две сестры, одна из них приезжала к нему. Где живут не известно, и подробностей я не знаю. Говорят, овдовевшая сестра держит в Париже гостиницу, и у неё были сложности. Насчёт самого Макрона, Вы спросили очень вовремя, в свете всего случившегося он, безусловно, подозрителен. Месяц назад он оплатил новую карету с шестёркой лошадей. Такие траты простому лейтенанту, даже капитану военного корабля, не по средствам.
— Теперь надо выяснить как можно больше подробностей обо всех них, и в первую очередь об этом моряке: где живёт, с кем встречается, кто знает, куда он собирается и что он ест, а что терпеть не может. У тебя располагающий к себе вид, хоть ты и пройдоха, каких свет не видывал, так что с лёгкостью обо всём узнаешь.
— Это не совсем просто, как Вам кажется, — скромно произнёс юноша. — Отсюда до Кале двадцать три мили, или, как принято тут, восемь лье. Я, конечно, езжу туда раз в неделю по делам Моне…
— Вот тебе на расходы — я не считал, сколько там денег, но на пару-тройку экю точно есть, — произнёс Андрей Петрович, сопровождая слова передачей свёртка.
— Надо бы подсчитать. Яков Иванович предупреждал: учёт и …
— Да пойми, наконец, упрямый ты человек, — рассержено сказал Ромашкин. — Это моя личная просьба и я не потребую с тебя отчёта. Тебе придётся разговаривать с простыми людьми, с мелкими лавочниками, продавцами с лотков, соседями, их детьми и не знаю ещё с кем. Одно дело, если ты станешь расспрашивать с пустыми руками, и совсем другое — когда ты, допустим, подаришь ребёнку леденец или зайдёшь в лавку купить какую-нибудь мелочь и как бы между прочим заведёшь разговор о том о сём.
— Это если я увидел вывеску мадам Лурье, — подхватил мысль юноша, — то спрошу у приказчика, уж не та ли это Лурье, про дочку которой писали, что она видела святую Анну?
— Правильно, а тот, упаковывая покупку, скажет, что нет, не та. Святую видела Мари, дочка фламандца Ришара, живущего там-то и там-то, да и вдруг сообщит о нём какие-нибудь подробности. Мол, это не родная дочка Ришара, а его соседа, и сам Ришар ни сном, ни духом. А как только ты расплатишься, то всегда спроси о чём-нибудь нейтральном: о погоде, природе, урожае. Продавец запомнит только то, что ты покупал, и твой последний вопрос. Эх, тебе бы брошюрку почитать… там про лавки и торговцев много чего написано. Вот, к примеру, покупаешь, что выбрал, и делаешь вид, что прицениваешься ещё к чему-то, торгуешься и, между прочим, задаешь новые вопросы. Ты молод, тебе нечем заняться, вот и интересуешься тем, до чего тебе не должно быть дела. Главное, не будь настойчиво прямолинеен. Не желают с тобой обсуждать нужную тебе тему — ничего страшного, завтра-послезавтра она сама всплывёт в разговоре. Человек так устроен, хочет выболтаться, его даже за язык тянуть не надо. Если того требуют обстоятельства, похвали собеседника, особенно его питомцев. Пусть глупый пёс на мгновенье станет разумным, а драная кошка — пушистой. И только после этого переходи к главному.
— Да, это сработает. Я сам подмечал, что после доброго слова относятся к тебе совершенно по-другому.
— В общем, как только прибудет послание, и я уеду, приглядывай за гостиницей. Сюда приедут мои друзья, лицо одного из них я тебе нарисую. Запомнишь, а потом сожжёшь картинку.
Всякий раз, находясь в городе на рынке, Ромашкин частенько оглядывался через плечо, но на третий день, когда заметил за собой слежку, проявил особую осторожность. И как нельзя вовремя. Мальчик-привратник Смирнова едва успел протянуть свёрток, как к нему бросились двое мужчин, и только дьявольское везение помогло Андрею Петровичу избежать ареста. Ни минуты не сомневаясь, он использовал свою трость как палку и наотмашь рубанул ближайшего преследователя по лицу. Не ожидавший такого проворства от явного увальня бедолага только и смог обиженно вскрикнуть да рухнуть на прилавок с рыбой. Трость от удара лопнула, и оставшаяся заострённая щепка с рукояткой тут же вонзилась как троакар хирурга в горло второму, успевшему схватить за рукав. Сам того не ожидая, Ромашкин расправился с соглядатаями как заправский убийца или даже профессиональный диверсант, о которых он читал в брошюре. На одних инстинктах, ни проронив ни звука, быстро и чётко. И только видевший всё это юноша с восхищением проронил: «Экспедиция … хитрый как лиса, беспощадный как волк и сильный как лев».
К посёлку перевёрнутых вверх килем отслуживших свой век лодок Андрей Петрович пробирался словно мышка, скрывающаяся от кошки. Ещё загодя он выяснил, каким образом он доберётся до Альбиона, и теперь искал рекомендованного ему человека. Иссохший, морщинистый владелец утлого рыбацкого челнока в высокой кожаной шляпе, штопая старую сеть, запросил за то, чтобы отвезти его на остров, двадцать пять ливров. Конечно, ныне всё в городе стоило дорого, но это уж ни в какие ворота не лезло. Устремив на перевозчика холодный взгляд, Андрей Петрович предложил ему два экю, надеясь, что он не сдерет всё содержимое его кошелька. Французских денег у него было не так уж много, а доставать фунты из котомки он побоялся. Все в Дюнкерке пуще смерти боялись иметь дело с контрабандистами, при которых не было видно товара, но лишь до тех пор, пока дело не касалось барышей. А коли касалось, робкие горожане мигом забывали о страхе перед гильотиной и готовы были, как шакалы, сражаться за каждый денье. Лодочник открыл было рот, потом закрыл его, пригляделся к клиенту повнимательней, оценивая необычную сумку на поясе, из которой торчала рукоять явно не половника и, к его удивлению, заявил, что он оставляет его без куска хлеба. «Кусок изо рта вырывают» — так и сказал, после чего сердито указал на свою посудину.
— Наденешь плащ Жиля. Если не понял, Жиль это ты — мой помощник.
— Это обязательно? — уточнил Ромашкин.
— Залезай! Да поживее, я не собираюсь тратить целый день из-за каких-то жалких пары монет. Эдак я с голоду помру. Пугают людей, заставляют работать за гроши…
Так он и причитал, даже когда, усердно работая веслами, вывел лодку в залив.
— Опускай сеть в воду, — приказал лодочник.
— Зачем?
— Ты что, в первый раз? Сеть должна быть мокрая, мы рыбу ловим.
— А-а, — протянул Ромашкин. — Понимаю. Это хитрость такая.
Травя за борт сеть, Андрей Петрович чуть было не упустил её в воду и ухватился за верёвку в последний момент, словно так и должно было быть, чем вызвал одобрение лодочника.
— И ещё, месье. Я вижу, что Вам терять нечего и человека прихлопнуть, что до ветру сходить. Вы не думайте обо мне плохого, я свою работу знаю. А пока перебирайтесь ближе к носу и ложитесь-ка отдыхать. Сейчас я поставлю парус, и к утру мы будем на косе. Все дурни отчего-то спешат к Дувру, но мы-то не дурни? Да? 
Ориентируясь по каким-то приметам, звёздам и ещё чему-то, псевдорыбак вывел свою посудину прямо к косе утопленников на рассвете. Оттуда до Уолтона было рукой подать, а сети и перевёрнутые лодки наблюдались тут же. Рассчитавшись, Андрей Петрович с удивлением обнаружил, что лодочник не спешит обратно, и поинтересовался причиной.
— Жду того, кому надо на ту сторону, — сухо ответил тот и отвернулся, не желая продолжать разговор.
«В принципе, — рассудил Ромашкин, — если есть те, кто спешит убраться с материка, вполне вероятно найдутся и антагонисты. А мне пора, успеть бы до вечера в Лондон».

***

Ромашкин шагал по тёмному, узкому переулку, держа руку на рукояти своего пистолета, спрятанного под широким плащом. Дом на Хэрли стрит оказался заперт и, не имея возможности туда попасть, пришлось следовать на конспиративную квартиру, адрес которой сообщила дочь Смирнова. В морозной тишине гулким эхом отдавались его шаги, а органы чувств ловили малейший намёк на движение или звук. Ветер стих, и с приближением ложной зари от кромки воды начинал подниматься туман, густой и скрадывающий. Через час эти улицы запрудят мелкие торговцы, подмастерья и разный сброд из армии попрошаек. Но пока здесь было спокойно и относительно безлюдно. Тауэр-Хэмлетс — это один из районов Ист-Энда, который ещё недавно был деревушкой, тянущейся вдоль северного берега Темзы, к востоку от древнего Тауэра, вдоль основных дорог, в окружении сельскохозяйственных угодий, с болотами и небольшими поселениями на берегу реки. Отсюда черпались людские ресурсы для нужд Королевского флота, здесь процветали отрасли, связанные со строительством и промышленностью, и район привлекал большое количество сельского населения в поисках работы. Это место, один из лондонских «свободных округов», издавна давало приют мастеровым-чужестранцам, которые находили здесь защиту от могущественных городских гильдий. Однако, наряду с французскими ремесленниками, фламандскими бочарами и немецкими пивоварами, сюда стекались воры и женщины с низкой социальной ответственностью, нищие и бродяги. Иными словами, местечко было не из тех, где благоразумный горожанин прогуливается после наступления темноты, и Ромашкин случайно поймал себя на мысли, что, чёрт возьми, он делает здесь один холодной зимней ночью, когда надо было плюнуть на всё и остановиться в гостинице. Этот лабиринт извилистых улочек, густонаселённых бараков и сумрачных дворов нагонял страх и вообще, действовал угнетающе. Как почти все улицы в этом районе, эта была слишком узка, чтобы иметь тротуар, зато обладала приметными ориентирами: ветхий теснившийся барак с желтовато-красной крышей и покосившаяся лавка сапожника, выросшая прямо из обледенелой, втоптанной в грязь булыжников мостовой. Нужный переулок отыскался достаточно легко: сразу за ободранной, закрытой ставнями бочарней, где красной краской был нарисован круг, перечёркнутый косым крестом, находилась добротная дверь. Грязный боковой проход, в отличие от улочки, не был вымощен, и Андрею Петровичу пришлось изрядно потрудиться, дабы не угодить в лужу. Подмёрзшая слякоть под высокими сапогами Ромашкина воняла отбросами, навозом и гниющими рыбьими головами, но после путешествия в рыбацкой лодке это был запах одеколона. Постучав условным стуком, Андрей Петрович дождался, когда она приоткроется, и сквозь узкий луч света от горящей свечи, раздался голос:
— Джонсон! Рыжая ты образина! Если снова припёрся без выпивки, я проткну твоё брюхо кочергой.
— Со мной две пинты из «Ведёрка с кровью»  и привет от Томаса. — С хрипотцой в голосе произнёс Андрей Петрович заученную фразу.
— Заходите, сэр, — раздался тихий голос из-за двери.
— Андрей Петрович, — представился Ромашкин.
— Билли, просто Билли, — ответил хозяин дома, запирая дверь на широкий засов, способный выдержать удар тарана. — Я настолько свыкся с этим именем, что не сразу вспомню, как нарекли меня батюшка с матушкой. Все зовут меня Билли: и душка Маргарет, и Джон с Гарри, и малышка Ирен…
— Билл, я только что прибыл с материка, — сообщил Андрей Петрович, — и имею с собой послание.
— Это не ко мне, сэр, Яков Иванович уехал в Солсбери, наверно, к Джорджу Бизли. Вернётся в Лондон к пятнице, ему и передадите.
— А нельзя ли как-нибудь попасть в тридцать шестой дом на Хэрли стрит? — произнёс Ромашкин, пару раз споткнувшись о какие-то предметы, расставленные в длинном коридоре.
— Это никак не возможно, сэр. Так что придётся его обождать.
— Хорошо сказать, — буркнул под нос Андрей Петрович. — Я тут не совсем законно въехал в страну, да что там юлить, совсем не законно.
— Думаю, моё скромное жилище способно распространить своё гостеприимство до того, чтобы обеспечить Вас кроватью, — сухо заметил Билли и стал подниматься по лестнице, примыкавшей к одной из стен холла.
— Приятно слышать, — чихнув от пыли, пробурчал Ромашкин. — Очень великодушно с вашей стороны.
— Забыл предупредить, сэр, везде паутина. Слишком уж хлопотно прибираться в бывших темницах, — объяснил Билли, распахивая дверь недалеко от лестничной площадки, за которой скрывалась средних размеров комната, устланная роскошным ковром и с тёмной кроватью под балдахином.
Переступая порог, Андрей Петрович осмотрелся. Стены были тёмно-зелёные, с узором из золотистых фигурок животных, походивших не то на драконов, не то на грифонов, присевших на задние лапы и тычущих стилизованными крыльями в нос следующей твари. Ближе к дальнему углу находился камин, закрываемый двумя креслами времён короля Георга, и пуфик под ноги, со слегка вытертым бархатом. Билли пропустил Ромашкина вперёд, и когда тот закончил вращать головой, с улыбкой спросил:
— Наверно, не ожидали за убогим фасадом трущоб увидеть такую роскошь?
— Признаться, нет.
— Это конспиративная берлога ещё со времён якобитов, когда Бонни Принц Чарли тут наводил шороху. Говорят, весёлые времена тогда были. Располагайтесь, Гарри сейчас разожжёт камин, а Маргарет принесёт что-нибудь выпить. Как Вы уже догадались, на эту половину мы редко заходим. Но не беспокойтесь, труба камина соединена с общей, а мы, хоть и редко, но всё же протапливаем дом.
— Билли, — Андрей Петрович вытащил из потайного кармана две банкноты по одному фунту, и, протягивая хозяину дома, произнёс:
— Я чертовски устал, мне хочется смыть с себя всю эту дорожную грязь, сытно поесть и выспаться в тепле.
Спустя два дня Ромашкин передал Смирнову пакет, и, слава Богу, что не узнал его содержимого. Помощник посла в Париже интересовался стоимостью псов у Джона Лэмбтона, будущего барона Дарема. Целая организация оказалась под ударом ради прихоти чиновника, поставившего свои меркантильные интересы превыше служебных. Это ж надо было удумать: использовать секретную курьерскую сеть, лишь бы письмо скорее дошло до адресата. Яков Иванович появился сам, совсем внезапно, очень спешил и был явно расстроен чем-то. И лишь просьба спасти юношу в Дюнкерке, озвученная после пересказа приключений, явно намекала на намечающиеся осложнения в логистической цепочке русской разведки. Предстояло вновь возвращаться во Францию.
К тому времени, когда Ромашкин покинул Тауэр-Хэмлетс, тусклое зимнее солнце уже погружалось в густую пелену туч, которая нависла над городом, лишая послеобеденные часы света и усиливая холод. Поднимаясь по Своллоу-стрит, на пересечении с Пиккадилли он приобрёл в лавке новую трость с секретом, и, бродя по мостовой, пытался упорядочить мысли, разветвлявшиеся, казалось, сразу в нескольких направлениях. Следующим шагом логично было бы побеседовать со Смирновым ещё раз, но Яков Иванович вряд ли смог бы ему помочь в том, в чём Андрей Петрович уже преуспел сам, а именно в нелегальном перемещении через границы. При обычных обстоятельствах он отправился бы туда — к побережью — без раздумий, купив место в экипаже, однако вся эта конспирация заставляла придумывать запасные планы и ходы. Тщательные вычисления подсказали, что если выехать из Лондона на рассвете в собственном экипаже и менять наёмных лошадей через каждые четырнадцать миль, то с большой долей вероятности он успеет попасть на рыбацкий баркас своего знакомца, хромого шкипера, курсирующий между островом и материком. Либо воспользуется услугами мелких перевозчиков, как в тот раз, когда драпал из Дюнкерка. Изменив свой маршрут, Ромашкин повернул к извозчичьему двору на Бойл-стрит, где заправляли ирландцы. Просторный двор был вычищен пэдди  до блеска и содержался в образцовом порядке. Там можно было взять напрокат хоть тяжёлую карету хоть паланкин.
— Пять упряжек? — изумился владелец конюшни, здоровенный ирландец О'Райлли. — Почти на восемьдесят миль? Вы хотите обогнать почтового голубя или заключили пари?
— Я намерен завтра проделать весь путь до полудня, — объяснил Ромашкин.
— Значит, пари. Что ж, ежели кто на такое способен, так это малыш Махоуни. Он любому нос утрёт, — ухмыльнулся О'Райлли, сплюнув табачную жвачку. — Пожалуй, для такого случая найдётся у меня четвёрка для первого перегона — быстрые, как соколы, все беленькие, ровненькие, как сиськи близняшек О'Ши. Оглянуться не успеете, как окажетесь в Брентвуде. И если, сэр, мы договоримся с оплатой, я бы мог прямо сегодня отправить одного из моих парней вперёд, для верности, чтобы подыскал Вам лучших лошадей на следующие перемены и внёс залог. Это прилично сэкономит время.
— Было бы здорово, — не думая ответил Ромашкин, буравя взглядом видимый из открытых ворот конюшни участок улицы.
Ещё проходя Голден-сквер, он почувствовал необъяснимо-смутное, но нарастающее ощущение тревоги. И вот сейчас, изучая поток фургонов, карет и повозок, вслушиваясь в щёлканье кнутов и грохот железных ободьев по брусчатке, Андрей Петрович определил источник своего беспокойства: за ним следили. Он не мог установить кто, однако не сомневался, что стал объектом чего-то пристального внимания. Бросив последний взгляд на темнеющую, продуваемую ветром улицу, Ромашкин повернулся к ирландцу:
— Что ж, пойдемте, посмотрим на ваших соколов.
Белая четвёрка оправдала похвалы О'Райлли. Это действительно были замечательные лошади, с лебедиными шеями, прямыми спинами и крупом, однозначно достойные квадриги Аполлона, и если кто и попытался бы последовать вслед, то шансов догнать этих скороходов у него не было. Ударив по рукам с владельцем конюшни, Андрей Петрович вышел через калитку с обратной стороны здания и вскоре оказался на шумном рынке Бойл-стрит. На углу стоял шарманщик, по виду бывший матрос, рядом с ним ссутуленный слепой старик просительно потряхивал своей кружкой перед спешащими мимо домохозяйками с большими корзинами. Чуть поодаль дефилировала с румяным от холода лицом молочница, выкрикивая на ходу: «Молоко! Полпенни за полпинты». Засмотревшись на неё, Ромашкин вспомнил свой первый приезд в Лондон и усмехнулся, однако это не помешало ему внимательно присмотреться к каждому и прийти к выводу, что эти люди не встречались ни на Голден-сквер, ни на Своллоу-стрит, ни в трущобах Тауэр-Хэмлетс. Удовлетворившись, он зашагал к дому Билли. По пути неприятное ощущение слежки мало-помалу выветрилось, но подобно воспоминанию о плохом сне, до самой двери ещё цеплялось за сознание, и противный с хрипотцой голос: «Гони монету» не стал неожиданностью. Ромашкин шустро прыгнул вперёд и, развернувшись лицом к опасности, выхватил пистолет, который Полушкин обзывал «брандом». Путь из проулка перегораживали трое, причём двое из них были тощими до невозможности детьми, вооружёнными палками, а взрослый представлял собой одноногого калеку, опиравшегося на костыль.
— Гони пенсы, красавчик, — сказал, как плюнул, предводитель шайки в морском берете на лысой голове.
Андрей Петрович оценил противостоявшие ему силы и спрятал пистолет в кобуру. «Дилетанты, — подумал он, — я бы на месте грабителей действовал сразу бы. Впрочем, а не проверить ли мне одну теорию»?
— За просто так? Не дам! — с вызовом ответил Ромашкин.
— Шеглы два дня крошки во рту не держали, — прохрипел калека. — А мне, участнику Трафальгарской битвы, ты обязан…
— Поставить под нос пинту эля с утра? — не став дослушивать бандитский бред, сказал Ромашкин. — Пошли прочь, пока я не превратил твоих щеглов в одноногих макак, а тебе не приказал всыпать плетей! Будешь, как дохлая камбала на пузе ползать.
Андрей Петрович нажал на кнопку стопора и сделал шаг вперёд. Высвобожденное лезвие стилета, спрятанного до этого в трости, хищно блеснуло, и вкупе с уверенным взглядом человека готового убивать это выглядело устрашающе.
— Назад, щеглы, — только и смог произнести калека, когда остриё оказалось у самого носа. — Сэр, не троньте мальков.
Недоросли, которых на флоте держали в качестве «пороховых мальчиков» и оказавшиеся здесь непонятным образом, прыснули за спину матросу и испуганно прижались спинами к бочарне.
— А ты молодец, — произнёс Андрей Петрович, оценив смелый поступок калеки. — У Трафальгара, говоришь… Здорово мы тогда Хуанам с Жанами углей в штаны сыпанули. На чём ходил? Почему не по форме?
— Семидесятичетырёх-пушечный линейный корабль третьего ранга «Аякс». Канонир второго класса, сэр.
— Держи шиллинг и купи мальчишкам мяса. Только не «дохлого француза», а нормального.
— Благодарю Вас, сэр, — калека хлопнул кулаком по груди — разрешите исполнять?
— Бегом, канонир! И я не посмотрю, что у тебя одна нога. После первой склянки  что б был здесь со своими щеглами. Ты снова призван.
Малоинтересная книжица по манипулированию людьми, которую Андрей Петрович прочёл по дороге в Санкт-Петербург, как ни странно, оказалась полезной. Сейчас Ромашкин убедился в том, как одной игрой слов и угрозой жёсткостью смог убедить моряка, что перед ним офицер. Более того, случись сейчас какая-нибудь неприятность, калека тут же встал бы на его сторону, так как многие годы плетью, кулаком и матерным словом ему вбивали единственную истину: офицер на судне — помощник Бога. И чтобы полностью убедиться в своих предположениях, Андрей Петрович решил раскрутить случайно встреченного матроса на полную катушку.
— Ловко Вы с ними справились, — сказал Билли, впуская Ромашкина в дом. — Я подглядывал за Вами и скажу одно: одноногий Том никого не боится, а перед Вами дрожал как осиновый листок на ветру.
— Это хорошо, Билли, что Вы знаете их. Двое юношей, что были с Томом, будут работать на меня. Одного из них пристрою в гостинице Ипсвича, а второго — в Дюнкерке.
— Как Вам будет угодно, сэр. Только Том не простой калека, каких в этих местах сотни. Милостыню не просит, подачек не принимает и я удивлён, что он взял у Вас шиллинг.
— А я ему не из-за сострадания монету дал, — сказал Ромашкин, — а за храбрость. А это уже награда. Разницу улавливаешь?
— Разницу я понимаю, — ответил Билл, — только не отдаст он мальчишек.
Андрей Петрович смерил взглядом собеседника и не стал продолжать полемику. Для себя он уже всё решил и когда дошёл до двери комнаты, произнёс:
— К четырём утра я должен получить плотный завтрак и пусть Маргарет соберёт мне с собой снеди. И ещё, Билли, спасибо тебе за всё.
В четыре тридцать Андрей Петрович покинул убежище, держа в одной руке холщовую сумку с парой варёных куриц, а в другой трость. У заколоченной бочарни стояли двое мальчишек, дрожа от холода и переминаясь с ноги на ногу. Парням было лет по двенадцать-четырнадцать, одеты были в грубые домотканые рубахи, тёмно-коричневые штаны и заштопанные чулки, явно подобранные у старьёвщика. Всё заношенное и не особо чистое. На их ногах были деревянные башмаки, отчего переминания в попытках согреться походили на стук киянки по бревну.
— Где Том, — спросил Ромашкин, подойдя к ним.
— Зарезали, — ответил тот, что выглядел постарше. — За Ваш шиллинг, сэр.
— Кто?
— Джон Попугай, сэр.
— Где мне найти этого попугая? — спросил Ромашкин, и лицо его помрачнело.
— На кладбище, сэр. Мы его забили палками, когда он опьянел.
«Удивляться нечему, — подумал Андрей Петрович, — дно общества, а следовательно и законы соответствующие. Что ж, парни потеряли вожака стаи и ищут к кому бы прибиться. Придётся всё брать в свои руки».
— Хотите жить не как крысы, снующие по помойке, а как нормальные люди? — спросил Ромашкин, протягивая свою сумку самому говорливому.
— Конечно хотим, сэр. Том так и сказал вчера: «Заживём как нормальные люди».
— Дорогу к конюшне О'Райлли знаете?
— Знаем, сэр.
— Очень хорошо. А теперь назовите себя.
— Я Питер, — назвал своё имя молчавший до этого юноша. — Младшего зовут Джеймс. Мы родом из Эксетера.

+2

92

***   

В дивный зимний вечер я с Полиной сидел в каюте каботажного судна «Альбатрос» и забавлялся игрой, которую состряпал тут же с помощью больших листов бумаги и акварельных красок, купленных у ростовщика в ломбарде. Этой игре, вышедшей на грани приличия, я не придавал особого значения, но, как и всё необычное, она настолько увлекла виконтессу, что я вынужден был пропустить обед, удовлетворяя женский каприз. Через лист, извиваясь, как анаконда в предсмертных судорогах, тянулась дорога, во всю её длину расчерченная нумерованными квадратами. В своих немыслимых изгибах и кольцах она проходила между различными соблазнами, выделенными цветом крови. Цветом, предостерегающим на жизненном пути всякого человека, особенно не обремененного житейским опытом. За первым поворотом путнику грозило беспробудное пьянство в компании лихих друзей и красивых подруг. Далее в определённой последовательности на него готовы были наброситься: лень, глупость, мотовство, сребролюбие и дерзкие бретёры. Все они были нарисованы в виде людских фигурок, гнусных и порочных, преимущественно мужского пола, однако попадались и женские, когда разговор шёл об измене, платной любви и коварстве. Мы с Полиной по очереди выкидывали кости, а затем передвигали свои фишки на столько шагов, сколько выпало очков. Путь был опасен. Если фишка вставала на квадратик, отмеченный тенью какого-либо из пороков, то, смотря по его тяжести, приходилось пропускать ход или два, или даже возвращаться назад, чтобы искупить грех под сенью соответствующей добродетели. Они также встречались вдоль этой тернистой тропы, правда не в таком изобилии, как соблазны и прочие несчастья. Их было меньше, отчасти по соображениям игрового характера, а может оттого, что неприятные события случаются гораздо чаще. В конце пути победителя ждал нарисованный волшебник, который сжимал в руках пухлый мешок, сродни тому, которым обладает Дед Мороз в начале праздника на детском утреннике. Что лежало внутри мешка, было абсолютно неважно, но призёр получал шанс на супер игру, где пришедший последним вынужден был исполнять одно из шести желаний.
Полина сделала глоток вина, бросила кости и неуверенно взялась за фишку. От огорчения у неё поморщился носик. Она уже мысленно сосчитала ходы и предвидела, что ей придётся пропустить три кона. Её фишка остановилась на красном квадрате, возле которого была изображена девица в спущенных панталонах и заглавными буквами подписано: РАЗВРАТ. Это, пожалуй, не самое опасное препятствие на пути к доброму волшебнику, но достаточно обидное, так как по соседству присутствовали два квадрата зелёного цвета: УДАЧА с бонбоньеркой и БЛАГОСЛОВЕНИЕ с ангелом.
— Я вот смотрю на картинку, — кокетливо произнесла Полина, слизывая каплю вина с губы, — и уже сомневаюсь, правильного ли цвета квадратик.
— Так давайте возьмём краски и исправим, — предложил я, салютуя бокалом.
— В следующий раз. А пока — Ваш ход. Желаю, чтобы Вам выпал адюльтер и ещё много красных квадратов.
— Ваше Сиятельство, — раздался голос капитана «Альбатроса» из-за двери каюты. — Здесь месье Видлэн. Он просит с Вами поговорить.
— Жан-Жак, шлите его к морскому дьяволу! — вдруг крикнула Полина, не иначе как под воздействием выпитого алкоголя. — Из-за его подозрений мы уже девять часов висим на канатах.
— Стоим на рейде, Ваше Сиятельство, — поправил виконтессу капитан.
— Какая разница, висим или стоим, — продолжала Полина. — Жан-Жак, ответьте, за то время, пока я здесь, на сколько лье из обещанных Вами ста мы стали ближе к Кале?
— Ни на сколько, Ваше Сиятельство, — грустно ответил капитан.
— Вот и передайте месье, как его там, что если через час я не смогу наслаждаться морским путешествием, то я прикажу выкинуть его за борт. Надеюсь, его перед этим высекут, как следует. Потом возьму абордажную саблю; капитан, у Вас же найдётся для меня абордажная сабля? И перережу к дьявольской матушке все эти канаты! — с воодушевлением, и даже с каким-то задором произнесла Полина, после чего шёпотом сказала мне: — Всю жизнь мечтала сделать что-нибудь такое дерзкое, порочное и неправильное.
— Ваше Сиятельство, он с вооружённой охраной и наделён полномочиями. Он проводит обыск, и у него есть разрешение капитана порта. Месье Видлэн уверен, что на «Альбатросе» скрывается беглый преступник, и Ваша каюта единственное место, в котором не искали.
— Надеюсь, — Полина обратилась ко мне, дуя на кубики, — это не Ваши проделки?
— Пусть ищет, — равнодушно ответил я. — Хотя я бы на месте беглеца спрятался на мачте, а не в каюте.
— Почему там? — удивлённо спросила Полина.
— Никто не будет искать там, где вроде бы некуда спрятаться.
— А давайте проверим Вашу версию, — поднимаясь из-за стола, произнесла виконтесса. — Идёмте скорее на палубу.
Жан-Жак промокнул лицо широким рукавом рубахи, поскрёб ногтями облепленный волосами загривок и поправил красную левантийскую шапочку, пустым кошельком свисавшую на одно ухо. Колпак помнил пекло Каира и стужу Гётеборга и являлся тем предметом, с которым капитан никогда не расставался.
— Смотрите, Ваше Сиятельство, — произнёс он, смешно шевеля бородой. — Наш старый билландер  имеет две мачты. С какой начнём?
— С этой! — сказал внезапно появившийся из люка месье Видлэн. — Эй, ты! — обращаясь к солдату — Живо лезь наверх и разнюхай там всё.
— Месье Видлэн, — строго произнёс я. — Выбирайте выражения и отойдите от виконтессы на два шага. И не смейте приближаться к ней.
— Я уверен, что Вы помогли Еремееву сбежать, и клянусь, я разыщу его, — шипя как змея, сказал мне Видлэн, делая пару шагов назад.
— Вы, как официальное лицо, готовы предоставить доказательства? Если нет — я буду склонен считать, что Вы препятствуете нашему отплытию в личных интересах, прикрываясь распоряжением Савари. Не думаю, что министр обрадуется, узнав о Ваших коррупционных делишках.
— Никого нет, — раздался сверху голос солдата.
— Что и требовалось доказать, — продолжил я. — А теперь, месье Видлэн…
А месье не был создан для скорби, неудача шла ему так же плохо, как костюм, пошитый не по размеру. Не смирившись с поражением, он решил оставить последнее слово за собой.
— Как сети святого Клода  прочёсывают Сену, так и я прочешу всё побережье. Мы ещё встретимся, — произнёс Жан-Люк и направился к трапу.
Как только посторонние покинули «Альбатрос», я подошёл к капитану и спросил:
— Жан-Жак, Вы хотите заработать?
— Монсеньор, это моё призвание, — с поклоном, ответил капитан. — Я весь внимания.
— Я хотел, чтобы из Кале бочки были доставлены в Ригу.
— Это более пятисот лье, — резко умерив пыл, проговорил Жан-Жак. — Монсеньор, Вы должны понимать: для «Альбатроса» это рейс в один конец. Опять же, Флот Канала и если мы попадёмся, я не смогу оставить в порту команду, мы пятнадцать лет…
— Наверно, я ошибся, — констатировал я, — подойдя к Вам с этим предложением.
Эта реплика усилила повисшее в воздухе напряжение и Жан-Жак почувствовав себя неуютно, собрался было привести ещё какой-нибудь аргумент, однако предпочёл не продолжать торг.
— О, монсеньор, как Вы ошибаетесь! — тут же возразил капитан громким грудным голосом, вырвавшимся, как звериный рёв из леса чёрной спутанной бороды. Два глаза над этим кустистым лесом, подсвеченные огнём наживы, яростно сверкнули, а кончик красного колпака вздрогнул.
Я посмотрел на Жан-Жака с толикой удивления, вроде как, не понимая столь резкой смены его тона.
— Если монсеньора устроит стоимость фрахта, — продолжал говорить капитан, — я готов отправиться хоть на другой конец света под любым флагом.
— Назовите реальную сумму, и мы договоримся.
— Ваше Сиятельство, после заправки водой и закупки провизии я назову точную сумму вплоть до денье.
В порту Сен-Бриё светило клонилось к закату, и тихий шелест набирающего силу ветра уже начинал показывать зубки, готовясь вцепиться в натянутый такелаж. Щурясь от солнца, я взглянул на серые стены портовых пакгаузов, на далёкие верхушки собора Сен-Этьен и на сосновую рощу, растущую у башни на холме Сессон. Высокие сосны покачивали ветвями на верхушках тонких стволов, словно жаловались, что приходиться тратить своё время на прощание с моряками.

***
Как ни мрачен повод, но помянуть Василия Фомича было необходимо. Вдали от родины традиции предков важны как никогда: они скрепы того самого духа, который и даёт нам право называться русскими. Мы оказались единственными посетителями славящегося своей кухней ресторана гостиницы. Внутри заведения стоял лютый холод. В широком камине тлело несколько давно прогоревших поленьев, с потолка свисали грубые люстры в форме коромысел с десятком зажжённых свечей, и были заметны все признаки запустения, которые я безжалостно отмечал, смотря на поддавшиеся плесени стены.
— Что изволит монсеньор? — обратился ко мне с поклоном служащий заведения в чистом переднике.
— Я и мои друзья желаем утолить голод и погасить жажду, — ответил я.
— Уже поздно, но кое-чем я смогу Вас удивить, а пока гарсон принесёт вина, — произнёс служащий и удалился.
Карта вин свидетельствовала о блистательном прошлом заведения, но из-за сырости в погребе надписи на бутылочных этикетках совсем расплылись, так что пришлось поверить хозяину на слово.
— В этой дегустации вслепую есть что-то захватывающее, — заметил я. — Но, как бы то ни было, это бургундское — вино королей.
— Превосходное вино, — отметил Полушкин. — Как бы нам взять с собой пару-тройку ящичков на корабль.
— Проще простого, Иван Иванович, — произнёс я. — Как только разберёмся с Макроном, скупим всё бургундское из этого города. Бедняга Жан-Жак, он ещё не знает, куда мы поплывём.
Мы ели знаменитые эскалопы в сливочном соусе, попросив полить их зажжённым кальвадосом в расчёте на то, что это поможет немного согреться. Тарелки практически опустели за считанные минуты, сливочный соус с шампиньонами, смешанный с кальвадосом пошёл на ура, как вдруг Полушкин спросил:
— Давненько я хотел узнать у Вас, Алексей Николаевич, а не кажется ли Вам, что французы живут гораздо лучше нас? Не аристократы, эти везде как сыр в масле катаются, я про крестьян и горожан. Взять хотя бы тот же Сен-Бриё, пока я был там, всё поражался тому, как люди ведут себя по отношению к другим. Что-то в них было такое, что отличало их от нас.
— Если не юлить и не декларировать патриотизм, то это Вы точно подметили, — ответил я. — Лучше, только от того, что крестьяне здесь официально не рабы. Они не хозяева земли, всего лишь арендаторы, но уже не рабы. Что же касается bourgeois , то разницы я не заметил. Может, заработки у них повыше, чем в России, но в общей массе они так же бедны как наши. Здесь не райский сад, где процветает равенство и братство. Горожане предпочитают добрую репутацию прибылям, а моральный авторитет — власти денег. Если Вы хотите понять настроение французов, то стоит прочесть роман Мерсье «L´An deux mille quatre cent quarante» , многое поймёте. Если вкратце, в нём объясняется, почему нужно истребить всех тиранов, и конкретно для Франции, её народа, это есть путь к свободе: ужасный, терновый, кровавый, но единственно верный путь. Вы, Иван Иванович, просто видели и общались с людьми, которые чувствовали себя свободными. Однако чувствовать и являться таковым — это немного разные вещи. Галлам лишь показали красочную этикетку, от которой они впали в экстаз. Только при регулярном подавлении традиционной элиты страна процветает. Впрочем, оставим это философствование, так мы и до классовой борьбы дойдём.
— Наверно, Вы правы, — размышляя, сказал Полушкин. — Только мне кажется, что если Наполеон пойдёт войной на нас, то дух призрачной свободы может сыграть злую шутку с нашим мужиком.
— Может, — согласился я. — Если из года в год видеть в мужике бесправную скотину, гнобить его, драть три шкуры, морить голодом и унижать, то он, как скотина, потянется к доброму пастуху, едва тот окажется на пастбище. Вы были в Варшавском герцогстве и видели, что простой народ видит в Наполеоне чуть ли не Спасителя. То же случилось и здесь.
— В смысле? — заинтересовался Полушкин.
— Если не брать во внимание революционную шушеру, то до Наполеона во Франции правил Людовик XVI. Человек очень добрый, мягкий, воспитанный, застенчивый и вдруг поневоле ставший тираном, ввергнувший страну в хаос. Он боялся крови, но обожал стрелять оленей, он отказался дать приказ палить по толпе, но на нём лежит ответственность за одну из самых кровавых боен, которая переплюнула по своей жестокости Варфоломеевскую ночь. В результате, его с женой казнили. Страна вздохнула глотком свободы и сразу выдохнула нового тирана — Робеспьера, которого тут же отправили на гильотину. И когда почва была подготовлена, появился Он. Бонапарт избавил страну от хаоса, разбил врагов, победил инфляцию. Люди почувствовали себя свободными и потянулись к доброму пастуху, не замечая, как тот разматывает гигантский кнут и достаёт ярмо.

***
Подготовка к запланированному мероприятию, занявшая всю следующую неделю, оказалась весьма богата на события и была воспринята нашей компанией с приподнятым настроением. Наконец-то замаячил конец нашим заграничным приключениям. Я обнаружил, что за краткий срок атмосфера Кале породила во мне ту же меланхолию, какая отличала большинство его обитателей. В этом месте таится нечто странное, похожее на трясину для человеческих душ, и эта удручающая бингамовская  сырость безжалостно угнетала мою душу. Терпеть не могу сырость. У меня, между прочим, давно сложилась теория о климате, которой, Бог даст, я обязательно займусь, когда вернусь в своё время. Я совершенно уверен, что сырость и пасмурность неумолимо препятствуют горожанам насладиться полнотой жизни, и от этого они пускаются во все тяжкие, чтобы окончательно не погрузиться в трясину апатии. Иными словами, пьют тут безбожно. Об этом свидетельствует пережитое мной самим: то, как моя обычно бодрая натура омрачилась за срок пребывания в этом городе. И если бы не ожидаемая в конце недели встреча с лейтенантом Макроном, заставившая напрячь все наши силы, то я даже не знаю, что нужно было сделать для поднятия тонуса. Должен прибавить, что обретению бодрости содействовала также мысль, что на ближайшие дни мне стоило почаще вертеть головой, так как я отчётливо видел моего недавнего знакомца, месье Видлэна. Он прибыл в день ожидаемого приезда Еремеева, и мы с Полушкиным немного поволновались, когда на станцию подкатил экипаж бельгийца. Жан-Люк был с тремя жандармами, и едва лошади остановились, как он бросился к карете, из которой вышли двое военных: офицер и солдат (по всей видимости, денщик). И если кто видел, как волны разбиваются о скалы, то это был тот самый случай: тяжёлый, грозный накат и разлетающиеся в разные стороны брызги. Видлэн попытался поговорить с офицером, но видимо был послан далеко, так как военного встречала целая компания шумных девиц разнообразного возраста, окружившая капитана со всех сторон и лезшая целоваться. Опростоволосившись, ищейка несколько секунд колебался, а затем, видимо, поклялся сквозь зубы, что наберётся храбрости и сделает капитану какую-нибудь пакость.
— Смотрите, Иван Иванович, — произнёс я, — а наш-то Еремеев оказался гораздо хитрее, чем я думал.
— Не дурак, — пробурчал под нос Полушкин и добавил: — сдаётся мне, Алексей Николаевич, что в том департаменте глупцов изначально не держат, и думаю, кучер нам ничего не расскажет. Видели, как он испугался, едва заметил Вас?
Я нахмурился и кивнул.
— Это к лучшему, пусть боится, — добавил я. — Мы ж ему как-то обещали, что станем приглядывать, а наша демонстрация только добавит уверенности, что слов на ветер не бросаем.
Мы развернулись и скорым шагом отправились в конец улицы, где нас ожидал паланкин.
— Кстати, а куда Вы отослали слугу Ромашкина? — спросил на ходу Полушкин.
— Отправил в Дюнкерк, с посланием. Пора бы Андрею Петровичу заканчивать свои дела и возвращаться к месту встречи. Этот ирландский сорванец, между прочим, уже должен ожидать нас в гостинице.
— Славный малый, — обронил Иван Иванович, — на сынишку моего чем-то похож.
— Соскучились по дому?
— Надоела мне эта басурманщина, Алексей Николаевич. Вот где она мне, — поднося ладонь к горлу, в сердцах сказал Полушкин. — Да и смысла в нашей затее после гибели Василия Фомича я не вижу.
— А вот этого не смейте, поручик! — грубо прервал я товарища. — Да если даже один из сидевших в тот день за столом окажется в живых, он доведёт дело до конца. Только так, иначе дружба наша таковой не являлась.
В этот субботний день в Кале было чрезвычайно людно, и передвигаться в паланкине представлялось весьма практичным и удобным решением. Толпа растекалась по переулкам, улицам и набережным, словно сегодня была ярмарка, подаренная горожанам Гизами . На улице от площади Оружейников, служившей кратчайшим путём к самым популярным тавернам, стояли лавочники в фартуках и широкополых шляпах, защищавших их от холода и сырости, идущей со стороны моря. Перед ними громоздились корзины со всевозможной снедью, свёртки материи, лотки с рыбой, бочки с табаком. Портные, модистки, сапожники и лудильщики приглашали прохожих заглянуть к ним в лавки; торговцы книгами, перьями и экзотическими безделушками громко расхваливали свой товар, нисколько не стесняясь того, что многое из этого было откровенной контрабандой, прибывшей с Востока, из Нового Света или враждебной Англии. Улица превратилась в сплошной поток унылого цвета шляп, разнообразных платков и костюмов, разбавленных вкраплением белых чепчиков, кружевных манжет и сиянием серебряных пряжек на туфлях. Торговцы толкали гружёные товаром тележки, хозяйки несли корзинки, покупатели опустошали лавки, оставляя их владельцам взамен монеты, и вокруг шныряли беспризорные дети, пытавшиеся урвать хоть какие-то крохи.
Как школьники, обретшие свободу после уроков, трое торговцев с ранцами за спиной возбуждённо обсуждали свои дела в конце улицы, прямо у нашей гостиницы. Они смеялись, говорили громкими голосами и жестикулировали, фактически перегородив проезд. В основном, дорогу загораживал тучный мужчина, чья фигура чрезвычайно напоминала грушу. Почувствовав, что кто-то хочет его обогнуть, он всем тучным телом подался назад, исключая любую возможность проехать мимо его. В одной руке он сжимал тыквенную фляжку, в другой трубку и, размахивая руками, что-то невнятное крикнул своим товарищам, отчего все пришли в движение. Паланкин вынужденно остановился на несколько секунд. И пока мы обсуждали толкучку в базарный день, шторка с моей стороны откинулась. В промежуток между материей и окошком просунулась рука с запиской. Приняв её, я вслух прочёл следующее:
  «Готов встретиться с Вами в воскресенье после пяти. Приходите в доходный дом на углу кафедрального собора, напротив цистерны. Спросите Жозефину, она извещена о договорённости. Будьте один. Эммануэль Макрон».
— Иван Иванович, — произнёс я, складывая пополам листочек бумаги, цвета зелёного миндаля, исписанный мелким убористым почерком, — придётся нам сегодня посетить местный собор Нотр-Дам, а вернее, одно здание неподалёку.
— Значит, — обрадовался Полушкин, — клюнула рыбка?
— Клюнула, — ответил я. — Видимо сильно заинтересовала Макрона пара имён с цифрами, которые я ему послал из списка Макларена и моё желание приобрести контрольный пакет акций.
В гостинице нас ожидали два молодых человека, и каждый из них поделился неоценимой информацией. Доходный дом у собора фактически оказался замаскированным домом терпимости, и стало понятно, отчего именно там мне назначена встреча.
После ухода человека Смирнова, назвавший себя Пьером, я наблюдал за догоравшим в камине листочком, пока от него не осталось ничего, кроме тёмного пепла. «Символично, — подумал я. — Впрочем, не будем смешить Бога, рассказывая о своих планах». Затем подошёл к окну и через приоткрытые ставни устремил взгляд во двор. Юноша уже вышел из гостиницы и забирался по ступенчатой подножке на большую повозку, когда к нему подбежал слуга Ромашкина и протянул ему мешок с сухарями. «А ирландский мальчишка потихоньку становится русским, — промелькнула у меня мысль. — Ни один англичанин, ни шотландец или уэльсец не даст просто так мешок с сухарями». Тем временем цокот лошадиных копыт растворился в шумных возгласах возниц, окликах уличных торговцев и грохоте обитых железом колёс по мостовой.

***
Тошнотворный дым от дешёвого вест-индского табака и торфяной печи заглушали вонь пролитого вина и пива, старого сыра и немытых тел десятка-двух моряков и дам, выдыхавших луково-пивной перегар. Пнуть ослабленное Бахусом тело, валявшееся у входа, оказалось достаточно, чтобы толпа расступилась передо мной, как море между двумя островами южнокорейского уезда Чиндо, открывая путь в полуподвальное помещение. В дальнем конце питейного заведения, еле освещённого несколькими свечами, я увидел пишущую что-то большим пером женщину. Она сидела за отдельным, огороженным столом возле барной стойки и выделялась среди присутствующей публики чистотой и опрятностью, как хризантема на навозной куче. Нельзя сказать, что она была красивее других женщин, встреченных мною в Кале, хотя привлекательностью она определённо обладала. На первый взгляд в ней не было ничего особенного. Преуспевающая вдова лет тридцати, царственно высокая, всё ещё миловидная, в особенности если смотреть на неё с некоторого расстояния или выпив изрядно шампанского. Но, несмотря на то, что её лучшие времена прошли, она не растеряла обаяния и от природы обладала гладким округлым лицом фламандки, с пухлыми губами и курносым носиком. Когда я направился в её сторону, она улыбнулась мне и показала кончиком пера направо. Следуя её совету, я вскоре оказался у двери, к которой подошла и она.
— Мадмуазель Жозефина? — спросил я у неё.
— С Вашего позволения, мадам, монсеньор, — ответила она.
— Эммануэль прислал мне письмо…
— Я поняла, — произнесла Жозефина. — Брат предупреждал, что прибудет человек от графа. Идёмте за мной.
По крутой лестнице с очень низкими пролётами мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору до самого конца и оказались в маленьком помещении, чуть больше кухонной комнаты панельного дома Ле Корбюзье, где вчетвером уже тесновато.
— Обождите здесь, монсеньор, — вежливо сказала она. — Может, Вам принести вина или желаете провести время в обществе дамы?
Мой взгляд красноречиво обозначил ответ, но женщина не спешила удалиться.
— Возможно, — продолжила она, — монсеньор желает покурить особую трубку?
— Мадам, я польщён тем, что Вы пожелали сопроводить меня, но боюсь, я не располагаю в данный момент временем для подобных удовольствий. Более того, если я не увижу Эммануэля Макрона через четверть часа, то буду вынужден покинуть Ваше общество.
Жозефина покачала головой, и в этом жесте было нечто понимающее и одновременно насмешливое.
— Хорошо, — сказала она. — Подождите минутку. Брат сейчас освободится и подойдёт.
Не прошло и десяти минут, как в комнату вошёл мужчина в тёмном плаще и шляпе, и, едва посмотрев на меня, с облегчением выдохнул, словно нашёл в придорожной канаве потерянный им луидор.
— Не ожидали такого поворота? — произнёс Видлэн. — Мы с Эммануэлем старые приятели. Он не рассказывал? Странно… Положите руки на стол, месье русский шпион.
Мы замолчали. Жан-Люк, видимо, по причине ожидания от меня эмоций и каких-то слов или даже действий, я же по причине раздумий: что же им движет? Мне до умопомрачения нужна была информация, дабы просчитать его мотивацию, и я её не находил. При всём при том, что передо мной находился враг, это был достойный противник: умный, хладнокровный, преданный своему делу и своей стране.
— Вижу, мысли так и скачут в Вашей голове, — Видлэн посмотрел в окно, проверяя, на месте ли его жандармы — но боюсь, Вам так и не узнать всю правду. Видите ли, Вы уже однажды перебежали мне дорогу, спутав мои планы, так что я немного подстраховался, оставив некоторые распоряжения относительно развития дальнейших событий.
— Значит, мирно не разойдёмся, — произнёс я. — Один вопрос, пока не пришли ваши добрые помощники: отчего Вы решили, что я русский шпион?
Жан-Люк задумчиво смерил меня взглядом и, отойдя от окна, подошёл ко мне вплотную. Взглянув в глаза своему врагу с выражением бесстрастного достоинства, его подбородок невольно чуть приподнялся с вызовом, и я ответил ему тем же взглядом. Сам Видлэн не отличался высоким ростом, и обладал в отличие от меня худым телосложением — он был в меру стройным, с тонкими чертами лица, на котором ярко выделялись карие глаза с лёгким маслянистым блеском. Его жёсткие тёмные волосы выбивались из-под шляпы и прикрывали уши, доходя своей длиной до воротника плаща, зловеще подчёркивали загорелое и обветренное лицо. И именно этот дорожный загар свидетельствовал о том, что он много времени проводит в разъездах, а не просиживает большую часть своего времени в помещении, занимаясь исключительно интеллектуальной деятельностью. О таких, принято говорить: «работает в поле», а значит, излишним хитросплетениям и комбинациям предпочитает прямой путь и простые методы.
— Наверно, ломаете голову, не находя ответа в каком месте совершили ошибку? Еремеева не просто так посадили в Сен-Бриё, — с усмешкой произнёс он. — Мы были просто уверены, что за ним придут. Жаль, что я с Вами встретился не при самых благоприятных обстоятельствах и кое-что упустил в самом начале. Вы действовали хитро: пошли со мной на контакт, даже помогли кое в чём. Однако забыли об одном простом правиле: все трактирщики и управляющие гостиницами — стукачи. И Ваши покупки новой одежды с большим саквояжем не остались не замеченными. Единственное, что остаётся для меня загадкой, так это то, где Вы на судне спрятали беглеца? Впрочем, именно об этом мы поговорим позже и в другом месте.
В этот момент в комнату зашли жандармы и по молчаливому кивку головы Видлэна подошли ко мне, доставая кандалы.
— Спасибо за откровенность, Жан-Люк, — произнёс я. — Всегда готов поговорить на интересующие Вас темы, только штаны подтяну.
— Что? — успел произнести Видлэн, как рухнул с простреленной головой.
Двое жандармов кинулись на меня, замахиваясь дубинками, а третий, с кандалами, бросив их на стол, потянулся за свистком, чтобы тут же словить ртом пулю.
Когда пороховой дым рассеялся, меня в комнате уже не было, как впрочем, и кандалов. Раз Макрон пошёл на размен, то ответ получит тем же оружием. По коридору было две двери и, высадив ногой первую, я увидел привязанного шёлковыми лентами к стойкам кровати мужчину в обществе дамы (немного старше бальзаковского возраста) с прутом в руках, размеру которого позавидовал бы любой погонщик гусей. На столике лежали две курительные трубки, на стуле висел морской мундир, и в комнате витал острый запах скуренного гашиша. Мужик в постели был именно тем, кого я искал. «Однако, — пронеслось у меня в голове, — а лейтенант-то затейник и наркоман. Сюда бы доктора Фрейда, он бы многое объяснил…». Направив дуло револьвера на женщину, я громко произнёс:
— Ни звука, красавица, прутик на пол и сама ложись. Сейчас новая игра начнётся.
Спустя пару минут мне пришлось покинуть любителей острых ощущений и поспешить вниз. Сбегая по лестнице, я вновь оказался в пивной, где во всю глотку матросы горланили песню, собравшись возле крупного, поставленного на один из столов трёхбуассового бочонка.
«За доступных дам!» — кричал одни из участников попойки, похожий лицом и фигурой на Степана.
«За баб!» — вторил ему сосед — копия Тимофея, заливая вино в открытый рот какой-то даме.
«Ещё вина!» — это уже Полушкин, бросивший на стойку жмень сантимов.
Заметив меня, Иван Иванович тут же подхватил первую попавшуюся женщину на руки и, перекинув её через плечо, потащил к лестнице. Та театрально воспротивилась, взвизгнула, но тут же попыталась умаститься поудобнее на плече кавалера, крикнув не то сидевшей за столиком Жозефине, не то стоявшему за стойкой бармену о бутылке вина и яблоках.
— За мной, — кратко сказал я Полушкину и стал подниматься по лестнице.
Пройдя по тёмному коридору, мы оказались напротив первой комнаты, возле которой весёлая мадам пискнула:
— Ici .
Иван Иванович распахнул дверь, спустил даму на пол и звонким хлопком по попе отправил на кровать, дожидаться, так сказать. Так что к логову Макрона мы подошли уже вдвоём и, увидев, в каком положении пребывал лейтенант, Полушкин присвистнул: — Хорош гусь.
Веселье в «доходном доме» стало набирать обороты. Бочка бесплатного вина и задорные тосты переросли в танцы: смуглый матрос стал барабанить по столу, запуская хоровод из притоптывавших в такт отбиваемой дроби мужчин и женщин, прерываемый тремя хлопками в ладоши, после чего следовал разворот в обратную сторону. В строю хоровода даже оказалась Жозефина, и надо было такому случиться, что именно в этот момент с лестницы спустился недавний щедрый гость, нёсший на плече тело в женском платье. Впрочем, в начавшейся кутерьме на него и внимания должного не обратили. Вся компания была вдребезги пьяна, и можно было с уверенностью сказать, что к утру никто из них не вспомнит о событиях прошедшего вечера.
Оказавшись на улице, Иван Иванович повертел головой и, заметив интересовавший его предмет, направился к одиноко стоящей повозке с бочками, управляемой бывшим привратником Смирнова. При помощи юноши он запихнул тело в открытую ёмкость, прикрыл сверху крышкой и стал наклонять стоявший с самого края анкерок.
— А где остальные? — поинтересовался юноша.
— Остальные выйдут с огоньком, — произнёс Полушкин, вкручивая кран. — Подставляй ведро, Пьер!
В этот момент широкое окно со второго этажа на углу здания распахнулось, и по стене побежали вниз связанные простыни. Заметив их, Иван Иванович подбежал с поклажей к развивающемуся на ветру полотну, привязал полное ведро кальвадоса и распорядился подвести повозку к самой стене.
Как только я принял ведро, то тут же выплеснул четверть на лежащие тела жандармов и направился в комнату, где недавно предавался утехам Макрон. Дама с прутом, как ни странно, не убежала, а, напротив, улеглась на постель с пришедшей из соседнего номера подругой и пила вино прямо из горлышка бутылки, бессовестно грызя яблоко.
— Fichez le camp, putes ! — крикнул я им.
То ли голос мой был грозен, то ли мои намеренья оказались слишком откровенны, путаны поняли моё желание без дополнительных подсказок и прыснули из комнаты. Выплеснув остатки спиртного на кровать и стены, я случайно заметил, что под столом стоит сундук, в котором обычно хранят пороховые картузы, и недолго думая потянул за боковую ручку. Случайный взрыв в мои планы не входил. Как ни странно, он оказался чрезвычайно лёгким но явно не пустым и, не делая попыток открыть его, я взял оббитый кожей ящик с собой.
За тушением пожара мы наблюдали уже из порта, обсуждая последние события. Вернее, могли видеть лишь кратковременное зарево от огня и дым, который спустя пару часов сошёл на нет. В трюм «Альбатроса» тем временем грузили бочки с бургундским, боцман покрикивал на нерадивых матросов, а над небом Кале просыпались звёзды. Где-то у рыбацких лодок, напротив коптильни раздалось недовольное мяуканье и писк. Я рассмеялся: здешние коты, разжиревшие на остатках обильного стола из рыбьих потрохов и голов, давно не обращали внимания ни на мышей, ни на крыс. Их глаза сверкали во мраке при малейшем отблеске света, пугая впечатлительных особ, а вот крысы их хоть и побаивались, но часто огрызались. Мне уже случалось видеть в порту, как коты без боя сдавали позиции крысиному войску, когда те, ощерив длинные жёлтые зубы и топорща усы, бесстрашно шли в наступление. Впрочем, рыжие и полосатые довольно быстро отбивали свои флеши назад. Но сейчас межу крысами и котами установилось перемирие, так как по доскам причала, где иногда происходили баталии, катилась очередная телега, колёса которой смертельно опасны как для грызунов, так и для пушистых хищников. Что подтверждало теорию мирного сосуществования даже для непримиримых врагов при возникновении общей опасности.
— Вы меня удивили, Алексей Николаевич, — сказал Полушкин, выбивая трубку. — Я уже решил, что Вы превратились в сундук и спускаетесь по простыне. Потом присмотрелся и захотел перекреститься. Зачем Вы так рисковали? С огнём шутки плохи. А если бы не успели? Вот, Вы смеётесь, а мне не до смеха.
— Сам не знаю, что на меня тогда нашло, — ответил я. — А засмеялся я по другому поводу.
— Вы хоть посмотрели, что в нём? Я уже понял, что не порох.
— Как отчалим, так и посмотрю. Самому интересно.
— Я приказал Степану и Тимофею не отходить от бочки с Макроном, — произнёс Иван Иванович, смотря на часы с репетиром. — Пока четырёхчасовая смена, но с местом содержания надо что-то решать. Бочка хоть и в трюме, но…
— Это правильно, Иван Иванович. Пусть его пребывание на борту останется тайной для экипажа. Кто его знает, как отнесутся матросы к тому, что мы держим в плену французского лейтенанта. Однако лишних кают на судне более нет. Ума не приложу, куда можно его спрятать.
— А если Вы отправитесь сухопутным путём? — предложил Полушкин.
— Две с половиной тысячи вёрст? — прикинул я. — Хорошо, если к концу февраля мы попадём домой.
— Я это предлагаю немного из других соображений, — тихо произнёс Полушкин. — Если покойный Видлэн заподозрил в Вас шпиона, то кто может дать гарантию, что он не поделился своей идеей ещё с кем-то? Этот кто-то легко сможет сопоставить факт исчезновения капитана таможенного корвета и отплытие «Альбатроса». Мы задержимся в Дюнкерке на сутки, а Вы к этому времени получите фору в полторы сотни вёрст. И если случится погоня, то именно за Вами.
— В Ваших словах, Иван Иванович, есть смысл. Идемте на судно, и пока у нас осталось время для манёвра, допросим Макрона. Надеюсь, он уже освободился от наркотических грёз.

+1

93

***

Придя в сознание, Макрон в короткий миг вечности понял, что окружён совсем иной, непроницаемой тьмой. Терпкий дубовый запах проникал в лёгкие, а щёки царапала густая холодная влага. Сглотнув неприятный комок в горле, он почувствовал, что в рот попала соль, в коей он узнал собственный пот, а моргнув, ощутил неприятную резь в глазах. И холод — холод был точно в доме изо льда. Лишённое одежды тело лихорадочно сотрясалось. И совместно с холодом застывшую плоть поедал жар, неся с собой первые признаки ломки. «Может, это ужасный кошмар? — подумал он. — Ну да, конечно! Всему виной та редкостная дрянь, которую он в последнее время предпочитал доброму табаку. Часто, слишком часто стали приходить перед сном чудовища, демоны и всякие твари и только надёжная трубка спасала от этих бед…»

***

С похищенным лейтенантом я проговорил почти час, и откровения с его стороны посыпались только после того, как я рассказал о пожаре в «доходном доме». Эммануэль попросил поклясться, что это правда, после чего рассмеялся мне в лицо, сообщив об оставленном в комнате сундуке с сокровищами. Меня порадовало явное отсутствие у него какой-либо морали и паталогической жадности, — как пришло, так и ушло — но не это развязало мои руки. Он был человеком своего времени: в меру честным, амбициозным, с долей тщеславия, немного фаталистом и заядлым курильщиком гашиша. На этом я и решил сыграть. Мир в моих глазах не рухнул, но пошатнулся, особенно учитывая, что его дальнейший рассказ разворошил угли недавних горячих событий. Разочаровывать его я не собирался и превратился во внимательного слушателя, пока он готовил трубку. А послушать было что. Освоившись в роли ценного пленника, Макрон предложил выкупить свою свободу за акции, которыми я якобы интересовался. Потом добавил о наличии богатых друзей, которые могут предоставить приличный выкуп и, в конце концов, попросил приоткрыть тайну своего внезапного положения.
— Наверняка, Вы знаете, что такое эрозия, — сказал я, давая пленнику напиться.
— Благодарю, имею представление.
— Всё со временем подвергается эрозии, — продолжил я. — Булыжники темнеют и трескаются, пески превращаются в пыль, крошатся пергаменты, тускнеют краски. Иные из этих процессов, конечно, губительны. Однако случается эрозия очистительная, вытравляющая ложные аналогии, нетипичные ошибки, сбивающие с толку малосущественные подробности. Если по ходу своего рассказа я где-то что-то напутаю, не так опишу или подвергну искажению, то Вы меня поправите. Я хочу услышать от Вас речь того храбреца, я бы даже сказал, гения интриг, которому под силу смахнуть пыль досужих рассуждений и обнажить непреклонную, хладную обсидиановую истину и чистую алебастровую правду. Эту очистительную эрозию проведёте именно Вы, Эммануэль. Потому что сейчас стоит вопрос Вашей жизни или смерти. И пусть Вас не стесняет обстановка, ибо и великий Диоген предпочитал остальным жилищам простую бочку.
Макрон открыл было рот, чтобы поспорить, сказать, что мало-помалу происходит привыкание к утрате и понятие правды так расплывчато, но затем вспомнил о своём положении.
— Итак… речь пойдёт о четырёхстах тысяч фунтов, которые Вы себе присвоили и пропаже влюблённой пары — Марка и Анны.
— Пятидесяти, — поправил меня Макрон. — Себе я взял лишь пятьдесят тысяч. К счастью, я «имею ногу в Париже»  и половину переправил старшей сестре в столицу, она знает, кому следует отдать долю. А остальное осталось у Марека. Месяц назад их звали Марек и Ангела, и бумаги, которые я видел у них, — из Варшавского Герцогства.   
— Предположу, — продолжил я, — что так называемые «богатые друзья» давно находятся не здесь, а где-то уже далеко.
— В Рошфоре. С началом весны они собираются отправиться в Новый Свет. И я поступил с ними честно, как и договаривались. Совесть моя чиста.
У меня было на этот счёт совершенно противоположное мнение. Я полагал, что чем дальше люди прячутся от правды, тем сложнее будет смириться с ней, когда жестокая действительность прорвётся через все барьеры и снесёт тщательно выстроенную систему существования, как плотину на реке. Однако давно всем известно, что чужая душа — потёмки и нет более неблагодарного занятия, как пытаться перекроить её на свой лад.
— То есть, Вы хотите сказать, что ни разу не задавались вопросом, откуда у молодых людей такие средства? Эрозия, Эммануэль, помните?
— Зачем? Я прекрасно осведомлён, откуда у них деньги. Это оплата за контрабанду. И раз Вы меня об этом спрашиваете, то не стоит ходить вокруг да около: моя доля сгорела, и Вам следует искать концы в совершенно другом месте. Впрочем, мне кажется, что Вы сунулись сюда, не имея полного представления о взаимоотношениях между таможенной службой и контрабандистами. Всей происходящей картины не знаю и я, но на вверенном мне маленьком участке прекрасно понимаю расклад сил. И ещё раз повторю: Вы ищете не там.
— В таком случае, давайте ка все Ваши слова запишем на бумаге, — спокойно произнёс я. — Сейчас сюда принесут листы бумаги и перья с чернильницей.
Было уже далеко за полночь, когда я вновь оказался в гостинице. Пара часов сна — и нужно идти к окну, где стоит тазик с водой для умывания. Это отверстие с массивными наличниками и широким подоконником — почти два с половиной фута на четыре, через которое можно было запихнуть осла, не будь оно забрано крест-накрест железными прутьями, — служило единственным источником света и единственной вытяжкой. Гостиница, где мы остановились, стояла в небогатом районе, который не пользовался, однако, сомнительной репутацией, и селился там в основном работающий люд из числа кустарей-ремесленников, краснодеревщиков, шляпных дел мастеров, цирюльников и прочих. Тем не менее, выбор был сделан не из-за отсутствия средств, а по совершенно другой причине: к счастью, на этот квартал не накладывался неизменный городской запах дыма с навозом и ароматы, несущиеся из порта и красилен из-за устойчивого низового ветра, называемого авал. Здесь можно было распахнуть ставни в полдень и не поморщить нос. У зарешечённого окошка, выходившего на улицу, царило оживление. Посеревшее небо закрывало контракт с фонарщиками, отправляя их на боковую, и тут же выуживало новую ведомость, заставляя вылезать из кроватей весь рабочий люд Кале. На улицах затарахтели тележки мусорщиков. Редкие прохожие перемещались перебежками, посматривая наверх, а не под ноги, опасаясь оказаться под струёй ночного горшка. Водоносы тащили вёдра к наиболее презентабельным домам, а пышногрудые молочницы сбивались в стайки у деревенских телег и покачивали коромыслами, в ожидании своей очереди ещё парного молока.
Полина была уже собрана и, пожелав ей доброго утра, я поведал о возникших сложностях. И, что удивительно, моё предложение было встречено чуть ли не восторгом. Длительное морское путешествие её откровенно пугало, а трястись в два раза дольше через всю Европу на карете — обрадовало настолько, что тут же было отдано распоряжение служанке готовить новую шляпу, а я удостоился поцелуя. Обычно виконтесса не дарила свою благосклонность с такой лёгкостью, но тут решила, что нынешнее положение требует исключительных действий. Нельзя сказать, что ей не нравилась жизнь, которую она вела в последнюю неделю: в ней были и волнение, и азарт, и нарушение запретов; однако её начало преследовать чувство, будто она ходит по заколдованному кругу. И вот, круг распался. После завтрака мы отправились в Сен-Поль-Сюр-Мер, вновь наняв знакомого бельгийца, где волей случая встретили Ромашкина, прочтя оставленное в гостинице послание для князя Горохова.
 

8. Из Дюнкерка в Англию и обратно.

Андрей Петрович сидел на кровати в одной сорочке и кальсонах с шарфом на голове и, морщась от холода, хмуро рассматривал свой костюм для верховой езды, тот самый, который был на нём, когда он въехал в Дюнкерк. Церковь в дюнах, если вспомнить западнофламандский, правда, сейчас город пытаются называть по-другому, в угоду революции, Дюнлибр (Свободная дюна), но жителей не исправить. Фламандцы всегда славились крутым норовом и при случае частенько напоминали французам о «битве золотых шпор». Казалось, что это было давным-давно, но великие дела живут долго. Однако предаваться воспоминаниям времени не было — предстояло многое сделать и отсутствие оставленного в Кале слуги сейчас вызывали раздражение: по крайней мере, костюм висел не чищеным. Торопливо набросав записку, вставляя нужные фразы, Ромашкин вызвал портье и велел ему отнести это послание в заготовительную контору Моне. Не вдаваясь в подробности написанной белиберды, обладающий шифром мог прочесть, что гость из Петербурга прибыл. Но, так или иначе, письмо было написано, и теперь следовало подготовиться — к чему именно, Ромашкин толком не знал. И лишь ближе к ужину, когда были прочитаны все имеющиеся в гостинице газеты, стал ясен масштаб всех неприятностей, в которые он влип, как та пчела в смолу, спутав её с патокой. Возникшие обстоятельства переиграли весь спланированный в Санкт-Петербурге сюжет.
Собеседница Ромашкина, в которой тот опознал младшую дочь Смирнова, назначила встречу в ресторане и после получасовой беседы, когда с важными делами было покончено, глубоко вздохнула.
— Мне надоел Дюнкерк, — сказала она, — и ещё больше мне надоело изображать сплетницу. Надоело казаться остроумной и стараться привлечь к себе людей, которых в других обстоятельствах я бы даже не пустила на порог.
Андрей Петрович подлил ей в чашку ещё не остывший шоколад и как бы между прочим заметил:
— Однако это лучший способ собирать сведения, которые в один прекрасный день могут очень даже пригодиться.
— Ах, — вздохнула девушка, изобразив на лице кукольное выражение с полуоткрытым ртом и томными глазами, — не обольщайтесь.
— Соглашусь, большая часть сплетен — редкостная чушь, но даже среди плевел попадаются целые зёрна, — рассудительно произнёс Андрей Петрович. — И я даже не сомневаюсь, что, сидя в скучном и мрачном Дюнкерке, Вы успели узнать много такого, что может представлять интерес.
— Возможно, и попадалась важная информация, — ответила девушка, поводя плечами. — Например, я узнала, что французский военный корабль недавно потопил контрабандистов, и его капитан захватил в плен капитана судна и его любовницу.
— А подробности?
— Какие у сплетен могут быть подробности? Да и кому могут быть интересны какие-то чужие контрабандисты? Тут весь город сплошь состоит из них.
— Тем не менее, это весьма важные сведения.
— Это уже без меня, — поправляя перчатку на руке, сказала собеседница. — Через месяц я выхожу замуж и с нескрываемой радостью покидаю этот пропахший рыбой город. Я и так задержалась здесь исключительно из-за Вас. Кстати, Вы обмолвились, что хотели купить здесь дом?
— Да, такое желание было.
— Дом, в котором я снимаю этаж — продаётся. Присмотритесь к нему. Если надумаете, я оставлю хозяину рекомендацию.
— Было бы любезно с Вашей стороны, — вежливо произнёс Ромашкин. — Я обязательно его навещу.
— Всё, что необходимо знать, я Вам рассказала, — она произнесла эти слова любезным тоном и, разумеется, с улыбкой. — И, напоследок, запомните: почаще оборачивайтесь. Прощайте.
Андрею Петровичу теперь надлежало прогуливаться по рыбным рядам с десяти до полудня в ожидании известного ему курьера, дабы принять ценную бандероль и срочно переправить её в Лондон. Однако первая их встреча вышла совсем обыденной. Из-за погоды на рынке царил небольшой хаос. Все куда-то спешили. Козырьки лавок хлопали на ветру, готовые вот-вот сорваться, а земля была усеяна растоптанными капустными листьями, хлопьями высохшей рыбьей чешуи, огрызками и прочим мусором, что не смог унести ветер. Растрёпанные куры метались под ногами, бросались из стороны в сторону насмерть перепуганные козы, и в этом водовороте пыли, мусора и людей Ромашкина тихо окликнули со спины. Поговорить со своим знакомцем, который просил именовать себя простым именем Пьер, Андрей Петрович смог в спокойной атмосфере за обеденным столом, в минуте ходьбы от рынка.
Каплун и голуби уже давно крутились на вертеле над очагом, ожидая своих почитателей. Мальчик-слуга поливал их жиром из половника, отворачивая лицо от жара и брызг, а низкорослая женщина едва успевала обслужить голодных клиентов, смешно шаркая деревянными башмаками. Неподалёку от огня на железных цепях висели куски разделанной туши, прикрытые пучками каких-то трав, и буквально в паре шагов уже размещались столы с посетителями. Свободные места оказались в самом углу, и, указав на них пальцем, юноша привычно сделал заказ, упоминая знакомые ему имена, после чего произнёс:
— Утром здесь можно полакомиться превосходными булочками. Надеюсь, обед не разочарует Вас.
В этот момент жир капнул на угли, вызвав злобное фырканье и шипение в очаге, озарившем зал зловещим красноватым сиянием, и Ромашкин решил для себя, что экспериментировать с ужином он здесь не будет.
— Что ты можешь сказать об истории с таможенным корветом и потопленной яхте контрабандистов, кроме того, что написано в газете? — спросил Андрей Петрович, наливая в кружку вина из кувшина.
Подняв кружку с бургундским, он сделал большой глоток и едва не задохнулся. Красное деревенское вино  оказалось таким крепким и терпким, что он еле смог проглотить его.
— Разумеется, я видел заметку, — ответил юноша, умело скрыв улыбку. — И успел навести кое-какие справки. Фамилия капитана —Макрон, четыре года на этом корабле. Есть отец и мать, а так же четверо братьев и две сестры, одна из них приезжала к нему. Где живут не известно, и подробностей я не знаю. Говорят, овдовевшая сестра держит в Париже гостиницу, и у неё были сложности. Насчёт самого Макрона, Вы спросили очень вовремя: в свете всего случившегося он, безусловно, подозрителен. Месяц назад он оплатил новую карету с шестёркой лошадей у каретного мастера в Сен-Поль-Сюр-Мер. Такие траты простому лейтенанту, даже капитану военного корабля, не по средствам.
Снова капли жира зашипели в очаге, и собеседники замолчали. К их столику направлялась женщина и следовавший за ней мальчик. Они несли на подносах мясо с овощами. 
— Теперь надо выяснить как можно больше подробностей обо всех них, и в первую очередь об этом моряке: где живёт, с кем встречается, кто знает, куда он собирается и что он ест, а что терпеть не может. — Произнёс Ромашкин, и, присмотревшись к юноше, добавил: — у тебя располагающий к себе вид, хоть ты и пройдоха, каких свет не видывал, так что с лёгкостью обо всём узнаешь.
— Это не совсем просто, как Вам кажется, — скромно возразил юноша. — Отсюда до Кале двадцать три мили, или, как принято тут, восемь лье. Я, конечно, езжу туда раз в неделю по делам Моне…
— Вот тебе на расходы — я не считал, сколько там денег, но на пару-тройку экю точно есть, — произнёс Андрей Петрович, сопровождая слова передачей свёртка.
— Надо бы подсчитать. Яков Иванович предупреждал: учёт и …
— Да пойми, наконец, упрямый ты человек, — рассержено сказал Ромашкин. — Это моя личная просьба и я не потребую с тебя отчёта. Тебе придётся разговаривать с простыми людьми, с мелкими лавочниками, продавцами с лотков, соседями, их детьми и не знаю ещё с кем. Одно дело, если ты станешь расспрашивать с пустыми руками, и совсем другое — когда ты, допустим, подаришь ребёнку леденец или зайдёшь в лавку купить какую-нибудь мелочь и как бы между прочим заведёшь разговор о том о сём.
— Это если я увидел вывеску мадам Лурье, — подхватил мысль юноша, — то спрошу у приказчика, уж не та ли это Лурье, про дочку которой писали, что она видела святую Анну?
— Правильно, а тот, упаковывая покупку, скажет, что нет, не та. Святую видела Мари, дочка фламандца Ришара, живущего там-то и там-то, да и вдруг сообщит о нём какие-нибудь подробности. Мол, это не родная дочка Ришара, а его соседа, и сам Ришар ни сном, ни духом. А как только ты расплатишься, то всегда спроси о чём-нибудь нейтральном: о погоде, природе, урожае. Продавец запомнит только то, что ты покупал, и твой последний вопрос. Эх, тебе бы брошюрку почитать… там про лавки и торговцев много чего написано. Вот, к примеру, покупаешь, что выбрал, и делаешь вид, что прицениваешься ещё к чему-то, торгуешься и, между прочим, задаешь новые вопросы. Ты молод, тебе нечем заняться, вот и интересуешься тем, до чего тебе не должно быть дела. Главное, не будь настойчиво прямолинеен. Не желают с тобой обсуждать нужную тебе тему — ничего страшного, завтра-послезавтра она сама всплывёт в разговоре. Человек так устроен, хочет выболтаться, его даже за язык тянуть не надо. Если того требуют обстоятельства, похвали собеседника, особенно его питомцев. Пусть глупый пёс на мгновенье станет разумным, а драная кошка — пушистой. И только после этого переходи к главному.
— Да, это сработает. Я сам подмечал, что после доброго слова относятся к тебе совершенно по-другому.
— Ты на редкость сообразителен, — похвалил юношу Ромашкин. — В общем, как только прибудет послание, и я уеду, приглядывай за гостиницей. Сюда приедут мои друзья, лицо одного из них я тебе нарисую. Запомнишь, а потом сожжёшь картинку.
Посматривая за собеседником, Андрея Петровича удивила молниеносная расправа юноши с птицами. Приколов жирного голубя к подносу, Пьер ловко разрезал его на четыре части и буквально проглатывал каждую четверть, извлекая изо рта мелкие косточки и выбрасывая их в старый бочонок, словно только всю жизнь этим и занимался. Его крепкие, как у собаки зубы перегрызали мясо, словно мельничные жернова и ему стало даже немного завидно. Как старшие завидуют молодым. Однако чувство лёгкой ревности моментально растворилось, и карандаш заплясал в его руке, рисуя портрет. 
Всякий раз, находясь в городе на рынке, Ромашкин частенько оглядывался через плечо, но на третий день, когда заметил за собой слежку, проявил особую осторожность. И как нельзя вовремя. Пьер едва успел протянуть свёрток, как к нему бросились двое мужчин, и только дьявольское везение помогло Андрею Петровичу избежать ареста. Ни минуты не сомневаясь, он использовал свою трость как палку и наотмашь рубанул ближайшего преследователя по лицу. Не ожидавший такого проворства от явного увальня бедолага только и смог обиженно вскрикнуть да рухнуть на прилавок с рыбой. Трость от удара лопнула, и оставшаяся заострённая щепка с рукояткой тут же вонзилась как троакар хирурга в горло второму, успевшему схватить за рукав. Сам того не ожидая, Ромашкин расправился с соглядатаями как заправский убийца или даже профессиональный диверсант, о которых он читал в брошюре. На одних инстинктах, ни проронив ни звука, быстро и чётко. И только видевший всё это юноша с восхищением проронил: «Экспедиция … хитрый как лиса, беспощадный как волк и сильный как лев».
К посёлку перевёрнутых вверх килем отслуживших свой век лодок Андрей Петрович пробирался словно мышка, скрывающаяся от кошки. Ещё загодя он выяснил, каким образом он доберётся до Альбиона, и теперь искал рекомендованного ему человека. Иссохший, морщинистый владелец утлого рыбацкого челнока в высокой кожаной шляпе, штопая старую сеть, запросил за то, чтобы отвезти его на остров, двадцать пять ливров. Конечно, ныне всё в городе стоило дорого, но это уж ни в какие ворота не лезло. Устремив на перевозчика холодный взгляд, Андрей Петрович предложил ему два экю, надеясь, что он не сдерет всё содержимое его кошелька. Французских денег у него было не так уж много, а доставать фунты из котомки он побоялся. Все в Дюнкерке пуще смерти боялись иметь дело с контрабандистами, при которых не было видно товара, но лишь до тех пор, пока дело не касалось барышей. А коли касалось, робкие горожане мигом забывали о страхе перед гильотиной и готовы были, как шакалы, сражаться за каждый денье. Лодочник открыл было рот, потом закрыл его, пригляделся к клиенту повнимательней, оценивая необычную сумку на поясе, из которой торчала рукоять явно не половника и, к его удивлению, заявил, что он оставляет его без куска хлеба. «Кусок изо рта вырывают» — так и сказал, после чего сердито указал на свою посудину.
— Наденешь плащ Жиля. Если не понял, Жиль это ты — мой помощник.
— Это обязательно? — уточнил Ромашкин.
— Залезай! Да поживее, я не собираюсь тратить целый день из-за каких-то жалких пары монет. Эдак я с голоду помру. Пугают людей, заставляют работать за гроши…
Так он и причитал, даже когда, усердно работая веслами, вывел лодку в залив.
— Опускай сеть в воду, — приказал лодочник.
— Зачем?
— Ты что, в первый раз? Сеть должна быть мокрая, мы рыбу ловим.
— А-а, — протянул Ромашкин. — Понимаю. Это хитрость такая.
Травя за борт сеть, Андрей Петрович чуть было не упустил её в воду и ухватился за верёвку в последний момент, словно так и должно было быть, чем вызвал одобрение лодочника.
— И ещё, месье. Я вижу, что Вам терять нечего и человека прихлопнуть, что до ветру сходить. Вы не думайте обо мне плохого, я свою работу знаю. А пока перебирайтесь ближе к носу и ложитесь-ка отдыхать. Сейчас я поставлю парус, и к утру мы будем на косе. Все дурни отчего-то спешат к Дувру, но мы-то не дурни? Да? 
Ориентируясь по каким-то приметам, звёздам и ещё чему-то, псевдорыбак вывел свою посудину прямо к косе утопленников на рассвете. Оттуда до Уолтона было рукой подать, а сети и перевёрнутые лодки наблюдались тут же. Рассчитавшись, Андрей Петрович с удивлением обнаружил, что лодочник не спешит обратно, и поинтересовался причиной.
— Жду того, кому надо на ту сторону, — сухо ответил тот и отвернулся, не желая продолжать разговор.
«В принципе, — рассудил Ромашкин, — если есть те, кто спешит убраться с материка, вполне вероятно найдутся и антагонисты. А мне пора, успеть бы до вечера в Лондон».

***

Ромашкин шагал по тёмному, узкому переулку, держа руку на рукояти своего пистолета, спрятанного под широким плащом. Дом на Хэрли стрит оказался заперт и, не имея возможности туда попасть, пришлось следовать на конспиративную квартиру, адрес которой сообщила дочь Смирнова. В морозной тишине гулким эхом отдавались его шаги, а органы чувств ловили малейший намёк на движение или звук. Ветер стих, и с приближением ложной зари от кромки воды начинал подниматься туман, густой и скрадывающий. Через час эти улицы запрудят мелкие торговцы, подмастерья и разный сброд из армии попрошаек. Но пока здесь было спокойно и относительно безлюдно. Тауэр-Хэмлетс — это один из районов Ист-Энда, который ещё недавно был деревушкой, тянущейся вдоль северного берега Темзы, к востоку от древнего Тауэра, вдоль основных дорог, в окружении сельскохозяйственных угодий, с болотами и небольшими поселениями на берегу реки. Отсюда черпались людские ресурсы для нужд Королевского флота, здесь процветали отрасли, связанные со строительством и промышленностью, и район привлекал большое количество сельского населения в поисках работы. Это место, один из лондонских «свободных округов», издавна давало приют мастеровым-чужестранцам, которые находили здесь защиту от могущественных городских гильдий. Однако, наряду с французскими ремесленниками, фламандскими бочарами и немецкими пивоварами, сюда стекались воры и женщины с низкой социальной ответственностью, нищие и бродяги. Иными словами, местечко было не из тех, где благоразумный горожанин прогуливается после наступления темноты, и Ромашкин случайно поймал себя на мысли, что, чёрт возьми, он делает здесь один холодной зимней ночью, когда надо было плюнуть на всё и остановиться в гостинице. Этот лабиринт извилистых улочек, густонаселённых бараков и сумрачных дворов нагонял страх и вообще, действовал угнетающе. Как почти все улицы в этом районе, эта была слишком узка, чтобы иметь тротуар, зато обладала приметными ориентирами: ветхий теснившийся барак с желтовато-красной крышей и покосившаяся лавка сапожника, выросшая прямо из обледенелой, втоптанной в грязь булыжников мостовой. Нужный переулок отыскался достаточно легко: сразу за ободранной, закрытой ставнями бочарней, где красной краской был нарисован круг, перечёркнутый косым крестом, находилась добротная дверь. Грязный боковой проход, в отличие от улочки, не был вымощен, и Андрею Петровичу пришлось изрядно потрудиться, дабы не угодить в лужу. Подмёрзшая слякоть под высокими сапогами Ромашкина воняла отбросами, навозом и гниющими рыбьими головами, но после путешествия в рыбацкой лодке это был запах одеколона. Постучав условным стуком, Андрей Петрович дождался, когда она приоткроется, и сквозь узкий луч света от горящей свечи, раздался голос:
— Джонсон! Рыжая ты образина! Если снова припёрся без выпивки, я проткну твоё брюхо кочергой.
— Со мной две пинты из «Ведёрка с кровью»  и привет от Томаса. — С хрипотцой в голосе произнёс Андрей Петрович заученную фразу.
— Заходите, сэр, — раздался тихий голос из-за двери.
— Андрей Петрович, — представился Ромашкин.
— Билли, просто Билли, — ответил хозяин дома, запирая дверь на широкий засов, способный выдержать удар тарана. — Я настолько свыкся с этим именем, что не сразу вспомню, как нарекли меня батюшка с матушкой. Все зовут меня Билли: и душка Маргарет, и Джон с Гарри, и малышка Ирен…
— Билл, я только что прибыл с материка, — сообщил Андрей Петрович, — и имею с собой послание.
— Это не ко мне, сэр, Яков Иванович уехал в Солсбери, наверно, к Джорджу Бизли. Вернётся в Лондон к пятнице, ему и передадите.
— А нельзя ли как-нибудь попасть в тридцать шестой дом на Хэрли стрит? — произнёс Ромашкин, пару раз споткнувшись о какие-то предметы, расставленные в длинном коридоре.
— Это никак не возможно, сэр. Так что придётся его обождать.
— Хорошо сказать, — буркнул под нос Андрей Петрович. — Я тут не совсем законно въехал в страну, да что там юлить, совсем не законно.
— Думаю, моё скромное жилище способно распространить своё гостеприимство до того, чтобы обеспечить Вас кроватью, — сухо заметил Билли и стал подниматься по лестнице, примыкавшей к одной из стен холла.
— Приятно слышать, — чихнув от пыли, пробурчал Ромашкин. — Очень великодушно с вашей стороны.
— Забыл предупредить, сэр, везде паутина. Слишком уж хлопотно прибираться в бывших темницах, — объяснил Билли, распахивая дверь недалеко от лестничной площадки, за которой скрывалась средних размеров комната, устланная роскошным ковром и с тёмной кроватью под балдахином.
Переступая порог, Андрей Петрович осмотрелся. Стены были тёмно-зелёные, с узором из золотистых фигурок животных, походивших не то на драконов, не то на грифонов, присевших на задние лапы и тычущих стилизованными крыльями в нос следующей твари. Ближе к дальнему углу находился камин, закрываемый двумя креслами времён короля Георга, и пуфик под ноги, со слегка вытертым бархатом. Билли пропустил Ромашкина вперёд, и когда тот закончил вращать головой, с улыбкой спросил:
— Наверно, не ожидали за убогим фасадом трущоб увидеть такую роскошь?
— Признаться, нет.
— Это конспиративная берлога ещё со времён якобитов, когда Красавчик принц Чарли  тут наводил шороху. Говорят, весёлые времена тогда были. Располагайтесь, Гарри сейчас разожжёт камин, а Маргарет принесёт что-нибудь выпить. Как Вы уже догадались, на эту половину мы редко заходим. Но не беспокойтесь, труба камина соединена с общей, а мы, хоть и редко, но всё же протапливаем дом.
— Билли, — Андрей Петрович вытащил из потайного кармана две банкноты по одному фунту, и, протягивая хозяину дома, произнёс:
— Я чертовски устал, мне хочется смыть с себя всю эту дорожную грязь, сытно поесть и выспаться в тепле.
Когда Билли закрыл за собой дверь, Ромашкин снял свою походную сумку и захотел положить её на стол. Здесь стояли баночки с клеем, лежали старые газеты и множество коробочек с пилюлями. Прежний постоялец убежища явно принимал много лекарств. Раскрыв газету и свернув из неё кулёк, Андрей Петрович принялся складывать в него всё лишнее, читая попутно надписи: слабительная смесь из александрийского листа, тамаринда и манника; крем из винного камня и ревеня, потогонный экстракт, болеутоляющий эликсир, рвотные болюсы из сурьмы. И если бы дверь снова не отворилась, его познания о современной фармакопее обросли бы новыми терминами.
Спустя два дня Ромашкин передал Смирнову пакет, и, слава Богу, что не узнал его содержимого. Помощник посла в Париже интересовался стоимостью псов у Джона Лэмбтона, будущего барона Дарема. Целая организация оказалась под ударом ради прихоти чиновника, поставившего свои меркантильные интересы превыше служебных. Это ж надо было удумать: использовать секретную курьерскую сеть, лишь бы письмо скорее дошло до адресата. Яков Иванович появился сам, совсем внезапно, очень спешил и был явно расстроен чем-то. И лишь просьба спасти юношу в Дюнкерке, озвученная после пересказа приключений, явно намекала на намечающиеся осложнения в логистической цепочке русской разведки. Предстояло вновь возвращаться во Францию.
К тому времени, когда Ромашкин покинул Тауэр-Хэмлетс, тусклое зимнее солнце уже погружалось в густую пелену туч, которая нависла над городом, лишая послеобеденные часы света и усиливая холод. Поднимаясь по Своллоу-стрит, на пересечении с Пиккадилли он приобрёл в лавке новую трость с секретом, и, бродя по мостовой, пытался упорядочить мысли, разветвлявшиеся, казалось, сразу в нескольких направлениях. Следующим шагом логично было бы побеседовать со Смирновым ещё раз, но Яков Иванович вряд ли смог бы ему помочь в том, в чём Андрей Петрович уже преуспел сам, а именно в нелегальном перемещении через границы. При обычных обстоятельствах он отправился бы туда — к побережью — без раздумий, купив место в экипаже, однако вся эта конспирация заставляла придумывать запасные планы и ходы, которые требовалось проверить. Тщательные вычисления подсказали, что если выехать из Лондона на рассвете в собственном экипаже и менять наёмных лошадей через каждые четырнадцать миль, то с большой долей вероятности он успеет попасть на рыбацкий баркас своего знакомца, хромого шкипера, курсирующий между островом и материком. Либо воспользуется услугами мелких перевозчиков, как в тот раз, когда драпал из Дюнкерка. Изменив свой маршрут, Ромашкин повернул к извозчичьему двору на Бойл-стрит, где заправляли ирландцы. Просторный двор был вычищен пэдди  до блеска и содержался в образцовом порядке. Там можно было взять напрокат хоть тяжёлую карету для большой компании, хоть паланкин на двоих или персональный портшез.
— Пять упряжек? — изумился владелец конюшни, здоровенный ирландец О'Райлли. — Почти на восемьдесят миль? Вы хотите обогнать почтового голубя или заключили пари?
— Я намерен завтра проделать весь путь до полудня, — объяснил Ромашкин.
— Значит, пари. Готов поставить на кон счастливые подковы, здесь замешана леди. Что ж, ежели кто на такое способен, так это малыш Махоуни. Он любому нос утрёт, — ухмыльнулся О'Райлли, сплюнув табачную жвачку. — Пожалуй, для такого случая найдётся у меня четвёрка для первого перегона — быстрые, как соколы, все беленькие, ровненькие, как сиськи близняшек О'Ши. Оглянуться не успеете, как окажетесь в Брентвуде. И если, сэр, мы договоримся с оплатой, я бы мог прямо сегодня отправить одного из моих парней вперёд, для верности, чтобы подыскал Вам лучших лошадей на следующие перемены и внёс залог. Это прилично сэкономит время.
— Было бы здорово, — не думая ответил Ромашкин, буравя взглядом видимый из открытых ворот конюшни участок улицы.
Ещё проходя Голден-сквер, он почувствовал необъяснимо-смутное, но нарастающее ощущение тревоги. И вот сейчас, изучая поток фургонов, карет и повозок, вслушиваясь в щёлканье кнутов и грохот железных ободьев по брусчатке, Андрей Петрович определил источник своего беспокойства: за ним следили. Он не мог установить кто, однако не сомневался, что стал объектом чего-то пристального внимания. Бросив последний взгляд на темнеющую, продуваемую ветром улицу, Ромашкин повернулся к ирландцу:
— Что ж, пойдемте, посмотрим на ваших соколов.
Белая четвёрка оправдала похвалы О'Райлли. Это действительно были замечательные лошади, с лебедиными шеями, прямыми спинами и крупом, однозначно достойные квадриги Аполлона, и если кто и попытался бы последовать вслед, то шансов догнать этих скороходов у него не было. Ударив по рукам с владельцем конюшни, Андрей Петрович вышел через калитку с обратной стороны здания и вскоре оказался на шумном рынке Бойл-стрит. У сточной канавы посреди аллеи в притворно-скромной позе стояла молодая женщина в поношенном платье с очень низким вырезом, шалью, наброшенной на плечи и соломенной широкополой шляпе. Яркий искусственный румянец на её щеках отпугнул бы приличного мужщину, но только не проходящего рядом матроса. Женщина позволила улыбнуться уголком рта, и моряк тут же одним прыжком перескочил через канаву и после двух-трёх слов они зашагали рука об руку, словно репетируя танец. «Красиво проделано», — мысленно одобрил поступок моряка Ромашкин, глядя им вслед и быстро пробежал глазами по публике. На углу стоял шарманщик, по виду бывший вояка, рядом с ним ссутуленный слепой старик просительно потряхивал своей кружкой перед спешащими мимо домохозяйками с большими корзинами. Чуть поодаль дефилировала с румяным от холода лицом молочница, выкрикивая на ходу: «Молоко! Полпенни за полпинты». Засмотревшись на неё, Ромашкин вспомнил свой первый приезд в Лондон и усмехнулся, однако это не помешало ему внимательно присмотреться к каждому и прийти к выводу, что эти люди не встречались ни на Голден-сквер, ни на Своллоу-стрит, ни в трущобах Тауэр-Хэмлетс. Удовлетворившись, он зашагал к дому Билли. По пути неприятное ощущение слежки мало-помалу выветрилось, но подобно воспоминанию о плохом сне, до самой двери ещё цеплялось за сознание, и противный с хрипотцой голос: «Гони монету» не стал неожиданностью. Ромашкин шустро прыгнул вперёд и, развернувшись лицом к опасности, выхватил пистолет, который Полушкин обзывал «брандом». Путь из проулка перегораживали трое, причём двое из них были тощими до невозможности детьми, вооружёнными палками, а взрослый представлял собой одноногого калеку, опиравшегося на костыль.
— Гони пенсы, красавчик, — сказал, как плюнул, предводитель шайки в морском берете на лысой голове.
Андрей Петрович оценил противостоявшие ему силы и спрятал пистолет в кобуру. «Дилетанты, — подумал он, — я бы на месте грабителей действовал сразу бы. Впрочем, а не проверить ли мне одну теорию»?
— За просто так? Не дам! — с вызовом ответил Ромашкин.
— Шеглы два дня крошки во рту не держали, — прохрипел калека. — А мне, участнику Трафальгарской битвы, ты обязан…
— Поставить под нос пинту эля с утра? — не став дослушивать бандитский бред, сказал Ромашкин. — Пошли прочь, пока я не превратил твоих щеглов в одноногих макак, а тебе не приказал всыпать плетей! Будешь, как дохлая камбала по палубе на пузе ползать.
Андрей Петрович нажал на кнопку стопора и сделал шаг вперёд. Высвобожденное лезвие стилета, спрятанного до этого в трости, хищно блеснуло, и вкупе с уверенным взглядом человека готового убивать это выглядело устрашающе.
— Назад, щеглы, — только и смог произнести калека, когда остриё оказалось у самого носа. — Сэр, не троньте мальков.
Недоросли, которых на флоте держали в качестве «пороховых мальчиков» и оказавшиеся здесь непонятным образом, прыснули за спину матросу и испуганно прижались спинами к бочарне.
— А ты молодец, — произнёс Андрей Петрович, оценив смелый поступок калеки. — У Трафальгара, говоришь… Здорово мы тогда Хуанам с Жанами углей в штаны сыпанули. На чём ходил? Почему не по форме?
— Семидесятичетырёх-пушечный линейный корабль третьего ранга «Аякс». Канонир второго класса, сэр.
— Держи шиллинг  и купи мальчишкам мяса. Только не «дохлого француза» из бочки, а нормального, свежего.
— Благодарю Вас, сэр, — калека хлопнул кулаком по груди — разрешите исполнять?
— Бегом, канонир! И я не посмотрю, что у тебя одна нога. После первой склянки  что б был здесь со своими щеглами. Ты снова призван.
Малоинтересная книжица по манипулированию людьми, которую Андрей Петрович прочёл по дороге в Санкт-Петербург, как ни странно, оказалась полезной. Сейчас Ромашкин убедился в том, как одной игрой слов и угрозой жёсткостью смог убедить моряка, что перед ним офицер. Более того, случись сейчас какая-нибудь неприятность, калека тут же встал бы на его сторону, так как многие годы плетью, кулаком и матерным словом ему вбивали единственную истину: офицер на судне — помощник Бога. И чтобы полностью убедиться в своих предположениях, Андрей Петрович решил раскрутить случайно встреченного матроса на полную катушку.
— Ловко Вы с ними справились, — сказал Билли, впуская Ромашкина в дом. — Я подглядывал за Вами и скажу одно: одноногий Том никого не боится, а перед Вами дрожал как осиновый листок на ветру.
— Это хорошо, Билли, что Вы знаете их. Двое юношей, что были с Томом, будут работать на меня. Одного из них пристрою в гостинице Ипсвича, а второго — в Дюнкерке.
— Как Вам будет угодно, сэр. Только Том не простой калека, каких в этих местах сотни. Милостыню не просит, подачек не принимает, и я удивлён, что он взял у Вас шиллинг.
— А я ему не из-за сострадания монету дал, — сказал Ромашкин, — а за храбрость. А это уже награда. Разницу улавливаешь?
— Разницу я понимаю, — ответил Билл, — только не отдаст он мальчишек.
Андрей Петрович смерил взглядом собеседника и не стал продолжать полемику. Для себя он уже всё решил и, когда дошёл до двери комнаты, произнёс:
— К четырём утра я должен получить плотный завтрак и пусть Маргарет соберёт мне с собой снеди. И ещё, Билли, спасибо тебе за всё.
В четыре тридцать Андрей Петрович покинул убежище, держа в одной руке холщовую сумку с парой варёных куриц, а в другой трость. У заколоченной бочарни стояли двое мальчишек, дрожа от холода и переминаясь с ноги на ногу. Парням было лет по двенадцать-четырнадцать, одеты были в грубые домотканые рубахи, тёмно-коричневые штаны и заштопанные чулки, явно подобранные у старьёвщика. Всё заношенное и не особо чистое. На их ногах были деревянные башмаки, отчего переминания в попытках согреться походили на стук киянки по бревну.
— Где Том? — спросил Ромашкин, подойдя к ним.
— Зарезали, — ответил тот, что выглядел постарше. — За Ваш шиллинг, сэр.
— Кто?
— Джон Попугай, сэр.
— Где мне найти этого попугая? — спросил Ромашкин, и лицо его помрачнело.
— На кладбище, сэр. Мы его забили палками, когда он опьянел.
«Удивляться нечему, — подумал Андрей Петрович, — дно общества, а, следовательно, и законы соответствующие. Что ж, парни потеряли вожака стаи и ищут к кому бы прибиться. Придётся всё брать в свои руки».
— Хотите жить не как крысы, снующие по помойке, а как нормальные люди? — спросил Ромашкин, протягивая свою сумку самому говорливому.
— Конечно, хотим, сэр. Том так и сказал вчера: «Заживём как нормальные люди».
— Дорогу к конюшне О'Райлли знаете?
— Знаем, сэр.
— Очень хорошо. А теперь назовите себя.
— Я Питер, — назвал своё имя молчавший до этого юноша. — Младшего зовут Джеймс. Мы родом из Эксетера, из квартала аптекарей.
— Грамотны? — поинтересовался Ромашкин, обходя лужу и направляясь к рынку на Бойл-стрит.
— Газету прочесть сможем, сэр. Том занимался с нами.
Счастливы люди, которым судьбою или же случаем была дарована возможность оказаться в жизни на своём месте, отдаваясь делу целиком и полностью. Андрей Петрович только сейчас понял, что прежняя его служба в Туле была той самой скорлупой, которую давно стоило разбить, чтобы вылезти из заточения ростком в поисках приключений. Выбросить всю мелочность, позабыть тривиальные и глупые интрижки, оставить позади страхи и погрузиться с головой в новый интерес. Ромашкин почувствовал, что может абсолютно всё, он понял суть и принцип работы, которую полюбил.
Лошади О'Райлли неслись как заговорённые, преодолевая милю за милей. Поездка в экипаже в солнечный день, как будто в самом начале весны, сменяющей долгую суровую зиму, среди сельских пейзажей, начинающихся сразу, едва они оставили за собой Брентвуд и старый, опасного вида мост, оказалась целительнейшим бальзамом для души и катализатором для идей. К тому же северный ветер сменился западным, а с ним исчезло и неприятное чувство губительного сквозняка, идущего из невидимых щелей кареты. Питер и Джеймс сидели напротив и поглядывали на сумку с продуктами. Переодетые в одежду, подобающую отпрыскам небогатых рантье, они всё равно выглядели оборванцами с улицы.
— Питер, — прервал затянувшееся молчание Андрей Петрович, — когда мы доедем до места, у меня будет к тебе серьёзный разговор, а пока я хотел бы определиться, как он будет протекать.
— Я слушаю, сэр, — ответил юноша.
Ромашкин задал ему несколько вопросов, проверяя того на сообразительность. Рассказал историю и попросил пересказать её, после чего потребовал описать служащего станции, где они в последний раз меняли лошадей. Удовлетворившись ответами, Андрей Петрович спросил:
— Ты хочешь стать по настоящему грамотным?
Похожий тест был проведён и с Джеймсом, и к его окончанию Ромашкин уже твёрдо знал, кто из братьев останется в Англии, а кто поедет с ним дальше, в Дюнкерк.
Невысокий лысоватый мужчина старше средних лет с серьёзным видом стоял у основания древнего земляного вала, сцепив руки за спиной. Уткнувши подбородок в складки скромно повязанного галстука, он пытался вжать голову в воротник пальто, спасая уши от промозглого ветра, и смотрел на старое здание.
— Элфи, Не жалеете, что продали мне гостиницу? — спросил Ромашкин, подходя к нему.
— Жалею ли я, сэр? Нет! Вы добрый человек, не изгоняете меня и милостиво позволили жить в моём бывшем доме. За это я Вам благодарен, а моя жена, Долли, вообще молится за Вас. Только никак не приму в голову, зачем Вам всё это? Полторы дюжины постояльцев в год… Вы не получите ни пенни прибыли.
— Я надеюсь, что лучшие времена всё же настанут, — немного подумав, ответил Андрей Петрович. — Война, наконец, окончится, и в порт станут заходить корабли разных стран. Люди начнут путешествовать…
— Всё так, всё так… Сэр, я немного разбираюсь в людях и прекрасно понимаю, что Вы сделали это для детей. Кто они Вам? Тот, что ниже ростом, немного похож…     
— Элфи…
— Понял, сэр. Замолкаю.
Андрей Петрович задумался. Доводы бывшего хозяина гостиницы отчасти казались ему справедливыми. Чего-чего, а жизненного опыта его собеседнику не занимать. И было бы хорошо подвести старика к тому, чтобы он сам предложил свои услуги.
— И всё-таки разве это плохо — дать человеку шанс? — спросил Ромашкин.
— То есть? Бросить мальчишку в воду и смотреть, выплывет или утонет? — уточнил Элфи. — Вы сейчас уедете и что в итоге?
— Грубо говоря, да. Иначе как узнать способности человека?
— Этим способом загубили много судеб, и наблюдать, как загибается очередной мальчишка, я никому не дам. Я прослежу, пока осталось здоровье, чтобы всё шло своим чередом, и подберу достойного учителя для юноши.
— В таком случае, обучите его, Элфи, всему, что знаете сами.
— Можете рассчитывать на меня, сэр, — убедительно произнёс старик. — Сын предпочёл служить Богу, дочери не спешат привозить внуков, и я, было, уже опустил руки, но сейчас появился просвет.
В день отплытия, глядя в окно, Ромашкин не без интереса заметил, что на берегу реки, впадающей в залив, теперь активно строились каркасы двух домов, которых ещё даже не было в проекте, когда он в первый раз оказался здесь. Девственно чистая природа этого берега ныне была потревожена человеком — можно сказать, была им убита. Такова суть прогресса и всегда таковой останется. Сейчас прямо под окном гостиницы виднелись раскинувшиеся снаружи предприятия Ипсвича. Нагромождение пакгаузов, конюшен, столярных и бочарных мастерских, лавок продавцов дёгтя, кузниц, сушилен сухарей, пекарен и много-много других. Андрею Петровичу даже показалось, что за время его отсутствия народу в городе прибавилось, и он всё больше походил на муравейник. Здесь стало более шумно, увеличилось количество разъезжающих по улицам лошадей, тележек и экипажей. Одна только скамейка в окружении платанов оставалась такой, какой он её помнил, и это не могло не радовать любителя тишины и спокойствия. Отвернувшись от окна, Ромашкин встретился глазами с Питером и увидел, что он вот-вот разрыдается. Его брат стоял рядом, уже собранный для путешествия, и тоже не находил себе места. «Странно, — подумал Андрей Петрович, — ещё несколько дней назад они забили палками живого человека, а нате вам, такая сентиментальность. Но сожалеть уже поздно — нужно завершать начатый путь».
Рядом с натянутыми сетями лежал вытащенный на берег потрёпанный ялик. Сейчас лодка была пуста, но сложенные рядом вёсла и насаженные уключины говорили о том, что много времени, дабы встретиться с морской гладью, этому судёнышку не потребуется. Вдоль борта по-прежнему виднелась красная полоса, а заваленная мачта всё так же несла на себе кусочек зеленоватой ленты, намертво прибитой к верхушке.
— Доброе утро! — сказал Ромашкин лодочнику. — Хочу вырвать из Вашего рта последний кусок хлеба.
— И Вам не хворать, сэр, — послышалось в ответ на английском.
— Плащ Жиля наденет он, — Андрей Петрович указал пальцем на стоявшего рядом с ним Джеймса, — а я буду в своём.
Последние слова Ромашкин произнёс по-французски, давая понять, что с этого момента английскую речь использовать нежелательно.
— Я помню Вас, месье… или сэр? Да к дьяволу, какая разница. Ведь не Бог же разделил нас. Помогите столкнуть лодку, и мы отчалим от этого проклятого берега.
Все важные события и переживания по их поводу, а так же тайны и мрачная правда предваряются и сопровождаются молчанием. Наверно, в молчании и Каин предал Авеля, а смотря на звёзды, Галилей заметил, что молчание освещает всю Вселенную. Молчание одновременно и самое безобидное и самое ужасное состояние во всём мире. Оно просвещает о скрытых силах судьбы. Молчание — вот глас нашего Создателя, и оно не ограничивается только трогательными или великими событиями. Как воздух, молчание проникает повсюду и проявляет свою магическую мощь, как в том особом настроении, кое подчиняло себе одинокого странника с юношей, пустившихся в путешествие, так и в те невообразимые времена, когда, прежде чем родился мир, молчание смотрелось в зеркало тёмных вод. Ни единого слова не проронили Ромашкин с Джеймсом, когда из непроглядной ночи, всё ещё царившей непотревоженной над миром дюн, старая рыбацкая лодка выскочила на песок и замерла. И лишь тихое шуршание откатывающихся волн нарушилось лёгким звоном монет. Андрей Петрович положил в мозолистую ладонь современного Харона оговоренную плату и спешно зашагал в сторону огней рыбацкого поселения.
— Учи французский язык, Джеймс, — сказал Ромашкин спустя пару минут неспешной ходьбы. — Иначе останешься молчуном.
— Из-за того, что французы наши враги?
— Разве француз-лодочник или тот рыбак, который готовит сети, развязал эту войну? Они нам не враги. Врагом станет тот, кто захочет изменить твои жизненные принципы, отнять принадлежащее тебе. — Андрей Петрович тут же произнёс цитату из Псалома — «Уста их мягче масла, а в сердце их вражда; слова их нежнее елея, но они суть обнажённые мечи ». А пока они просто люди: французы, англичане, испанцы, русские, германцы.
— И Том так же говорил, — тихо произнёс Джеймс.
— Наверно, вам с братом повезло, что вы повстречали Тома. Судя по всему, он был славный малый. Но, — Андрей Петрович остановился — он уже сыграл свою роль в отведённой ему короткой жизни. Он не дал вам оскотиниться. Теперь настал новый этап и пожалуйста, отложи все воспоминания прошлого в каком-нибудь закутке своей головы и очисти свободное место для познаний в грядущем. Тебе предстоит потрудиться, сильно потрудиться.

+1

94

*** 

Комната в частном доме в центре Дюнкерка с бакалейной лавкой на первом этаже, в которой остановились Андрей Петрович с молодым спутником, погрузилась в тишину. Ещё днём мы с Ромашкиным обсудили все наши дела, обменялись мнениями и поведали друг другу о прошедших приключениях. Сейчас же настало время завершить дело, начатое Андреем Петровичем по своему усмотрению и полностью одобренное мною. Слуга-ирландец опустил над окнами зелёные ставни, а Джеймс в это время запаливал и расставлял в ряд свечи. Перекрывая друг друга, ореолы пламени сообщались с дрожащим светом камина. У стены, напротив двери, стояло нечто вроде туалетного столика. Единственная свеча, оплывшая в раскрашенном синими красками фарфоровом канделябре, отбрасывала тусклые отблески на золотую раму продолговатого зеркала, в котором отражались пухлый нотариус, его помощник и старик голландец. Они занимали предопределённые для них места вдоль стены и были молчаливо сосредоточены. Напротив этой троицы за небольшим столом, в креслах восседали виконтесса, я и Ромашкин. Наконец, стряпчий достал стопку бумаг и положил на стол несколько страниц. Полина окунула перо в чернильницу и плавным движением вывела свою подпись. В мягко сплетённом кьяроскуро  камина и свечных фитилей чернильные росчерки контракта точно отрывались от бумаги, и страницы буквально оживали у всех на глазах.
— Согласно Вашему распоряжению, виконтесса, я подготовил в префектуре все документы, — вставая, произнёс толстячок. — Дом, коммерция и пакгауз теперь принадлежит Вам. Это было невероятно сложно сделать за один день, но как видите… Соизволите взглянуть?
— Это лишнее, — нехотя произнесла Полина. — Мне скучно рыться в бумагах.
— Понимаю, Ваша Светлость, рад был служить…
Полина одним взглядом показала, что приняла слова к сведению и продолжать разговор не намерена.
— В таком случае позвольте откланяться, — проговорил нотариус, и изящно, прямо по-старорежимному, поклонившись, попятился к двери как краб.
Вслед за ним поспешил помощник, а вот старику голландцу пришлось вновь опуститься на лавку.
— Моне! А Вы куда собрались? — поинтересовался я.
— У нас говорят, что из тридцати шести способов ведения войны лучший — это отступление. Мне, как главе аптекарей, больно было смотреть, как одна из самых старых аптек города доживала последние дни. Сначала закуток в бакалее, а сегодня надежд уже не осталось.
— С чего вы так решили? — спросил я.
— Думаю, Её Светлости станет неинтересно разбираться во всех этих склянках, мазях и пиявках, и дом с лавкой продадут кабатчикам.
— Совершенно верно, — подтвердил я. — Кесарю — кесарево. А вот молодому человеку, его зовут Джеймс, совсем наоборот, станет даже очень интересно. Он из потомственной семьи аптекарей, и пусть юноша плохо понимает нас и совсем не знает латыни, зато он весьма талантлив и горит желанием овладеть профессией предков. К тому же готов заплатить полторы тысячи франков за учёбу, которые так щедро предоставила Её Светлость.
— Как говорил мой дед: «росткам талантов надо помогать прополкой, дабы поросль бездарностей не заслоняла солнце». Я готов взяться за обучение хоть сегодня же. И клянусь, чтоб мне больше не видать табаку, за три года мы с моим другом Дюбреем поставим этому славному юноше латынь так, что от зубов будет отскакивать.
— В таком случае, — обращаясь к Полине, произнёс я, — виконтесса, позвольте не докучать Вам нашими разговорами. Мы сходим осмотрим будущую аптеку.
Я, Моне и Ромашкин спустились на первый этаж, прямо в помещение лавки, де на пустых полках сиротливо стояли какие-то банки, и целая стена представляла собой огромный шкаф с множеством ящичков. Когда дополнительные свечи в канделябре были зажжены, голландец посвятил нас в основы своего предприятия и определил место Джеймсу.
— Необходимо обсудить все формальности, — сказал голландец. — Обязанности преподавателя первые три месяца возьмёт на себя мой друг. — Он чихнул, а потом сердито добавил: — Я выдам ему авансом небольшую сумму денег на возможные расходы, и пусть попутно он заправляет в лавке. Опыта у него достаточно и, по крайней мере, никто из покупателей не отравится. Я считаю, так будет правильно. Ну, что скажете?
— Вполне логично поступить именно так, — согласился я. — Однако не стоит забывать о главном: юноша останется здесь один.
Между делом Моне ловко достал из внутреннего кармана табачную шкатулку, сопроводив пояснением о пользе нюхательного табака при мигрени. Поочерёдно, зажав между большим и указательным пальцами щепотку, он подносил её к ноздрям и жадно вдыхал коричневатую пыль. Через секунду, весьма довольный проделанной процедурой, голландец вытер остатки нюхательного табака большим перепачканным платком.
— Всегда нужно показывать им, кто тут главный, — заметил он и смачно чихнул. — Запомните это. Мягкость — это хорошо, но она не сослужит добрую службу, если говорить о перспективе. Возьмите, например, Пьера. Думаю, он подружится с вашим Джеймсом. Мальчик старается, этого нельзя отрицать, но родители слишком балуют его, присылая карманные деньги. Страшно подумать, каким бы он вырос, если б мы с Дюбреем его должным образом не наказывали. Как говорится в Библии, кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына.
— Возможно, богатство не приносит счастья, — забивая трубку, произнёс Ромашкин. — Но, по крайней мере, оно обладает властью отвлекать от грустных мыслей. Кроме того, деньги позволяют мужчине ощутить, что он чего-то добился в этой жизни.
— Кстати, о деньгах, — заявил я. — Моне, Вы знаете, как трепетно относятся к этим жёлтым тяжёлым кругляшкам дом де Дрё? Вижу, наслышаны. Так вот, вся сумма за учёбу станет храниться у нотариуса, и раз в полгода он будет выдавать Вам часть, отчитываясь непосредственно мне. И если я узнаю, что учёба не идёт впрок, то я посчитаю, что кто-то не выполняет часть своего договора. Вам рассказать, как граф поступал с людьми, имевшие намерения его обмануть?
— Не стоит, — произнёс Моне, словно заметил червяка в надкусанном яблоке. — У меня слишком развито воображение, и сегодня я рассчитываю выспаться, а не ворочаться, вспоминая кошмары.
Вскоре мы разошлись. Андрей Петрович со слугой и Джеймсом остались ночевать в доме, а я с Полиной отправился в единственную гостиницу, которая размещалась на соседней улице, по дороге в порт. Едва мы переступили порог, как к нам подбежал юнга с «Альбатроса», протягивая мне записку. Мальчишка приходился каким-то родственником капитану Жан-Жаку и исполнял на судне обязанности стюарда, когда виконтесса изволила почтить корабль своим присутствием, так что я его сразу узнал и без лишних разговоров принял послание.

«Наш друг сумел улизнуть. Выяснить все обстоятельства побега не представляется возможным. Обнаружили перед самым отплытием. Полушкин».

— Как тебя звать, матрос? — спросил я, прочтя записку.
— Винсент, монсеньор.
— Скажи мне, Винсент, когда корабль должен выйти из Кале?
— Монсеньор, «Альбатрос» этим утром покинул порт на моих глазах. Меня послали сюда отыскать Вас и передать письмо.
— А как ты вернёшься на корабль?
— Капитан выдал мне два франка, — шмыгнув носом, гордо произнёс юнга. — С рассветом, до третьей склянки (девять часов утра) меня будут ждать на траверзе самой высокой дюны Бре-Дюн. Я найму лодку.
— Месье, — доверительно понизив голос, обратился я к хозяину гостиницы, — сей славный юноша проведёт ночь здесь за мой счёт. Накормите его и разбудите в шесть утра. Для Её Светлости и меня завтрак ранний. И ещё, подготовьте что-нибудь вкусненькое на внос из расчёта на четверых голодных мужчин. Всё к утру.
— Будет сделано в лучшем виде, — сказал отельер. — Наши часы самые точные на всём побережье, а повар готовил в самом Версале.
Я просто кивнул в ответ и рукой поманил юнгу в сторону, приказав тому дождаться, пока я подготовлю ответное письмо. Закончив писать, я отдал последнее распоряжение:
— Это письмо передашь Жан-Жаку. Утром сюда подойдут двое: высокий месье с тростью и его слуга. На судно отправитесь втроём.
Теперь стоило известить Андрея Петровича о новых обстоятельствах, связанных с бегством Макрона. Второе письмо было составлено тут же и спустя пятнадцать минут, управляющий послал по известному адресу слугу.
Меня разбудил звон отдалённых часов, отбивших шесть утра. Если сей услужливый инструмент, исправно отбивал время в течение всей ночи, — как оно наверняка и было — то он только сейчас нарушил крепкий сон, в который я погрузился накануне вечером. Хотя, несмотря на всю логику, служащие гостиницы могли каким-то образом, приглушить бой механизма, дабы ничто не мешало постояльцам выспаться. Спеша приветствовать один из последних январских дней, я выпрыгнул из тёплой постели, прошлёпал в смешных тапочках, купленных у смуглого торговца, к одному из мансардных окошек и отдёрнул штору. Внизу, на террасе с балюстрадой, тянувшейся вдоль всего крыла, где находились покои виконтессы и моя комната, гордо восседали пара бакланов, водя своими крепкими клювами из стороны в сторону, словно здесь было чем поживиться. Бледное серо-голубое небо уже светлело. Утро обещало быть солнечным, в чём я усмотрел доброе предзнаменование, что всё у меня здесь сложится наилучшем образом. Спустившись вниз, я увидел юнгу с «Альбатроса», державшего в руках большую корзину прикрытую материей, от которой умопомрачительно пахло свежей выпечкой. А вот Андрея Петровича не было, и я немного заволновался, как тут же мои сомнения были рассеяны, едва я выглянул за дверь. Вырядившись по-походному, Ромашкин стоял на противоположной стороне улицы и отчитывал слугу.

***

Спустя пару дней разнообразные мелкие события немного сгладили гнетущие впечатления, но вовсе забыть о событиях в Кале — нечего было и надеяться. Кое-что, безусловно, удалось, но и те неудачи, которые омрачили общий фон, отнюдь не выглядели поражением. Маленький язычок огня лизал последние дрова в камине, разожжённом, чтобы нагреть воздух в комнате, которая успела выстудиться после проветривания. Он уже превратил в еле заметную горстку пылающей золы некогда толстые ветки высохшей груши, а вожделенного тепла всё не наступало. Чем дальше мы отъезжали от побережья, тем становилось холодней. Я ещё раз погрузил руки в кружева, вышедшие из ателье мадам Ла Перрьер в Алансоне. Того самого, сожжённого пьяными революционерами в безумстве вседозволенности. Очень необычные узоры, как для меня, — так музейная ценность, а, по словам Полины, не имеющие цены, — настолько они были прекрасны. Многие были не толще паутины, а некоторые буквально плыли по воздуху, стоило их приподнять. Настоящее алансонское кружево прошлого века. Если кому-либо посчастливится найти его и подержать в руках, это ощущение запомнится на всю жизнь. Можно смотреть в упор и в какой-то момент понять необходимость иметь увеличительное стекло, чтобы проследить весь ход нити . Невозможно представить, сколько нужно сделать движений пальцами, сколько стежков: прямых, обратных и повторных, чтобы появилась лишь малая часть узора — изогнутый лепесток или шип розы. Это впечатляет сильнее, чем фламандская живопись и камерная музыка вместе взятые, это из эпохи чистых душ, эфемерного существования, а не машинной работы. Это не труд, а состояние души эпохи домотканого полотна, тёплых масляных светильников и грубых, неотёсанных лавок — это превыше всякой бумажной ценности с водяными знаками. Когда трогаешь это кружево кончиками пальцев, рассматриваешь сквозь лупу, начинаешь ощущать, как велико было терпение девочек-мастериц. Становится слышен шорох нитей, сопровождающий их работу иголками, так похожий на шёпот падающей листвы. И если прислушаться, то можно узнать историю, осязаемую, конечно. Кружево расскажет об исколотых пальцах и ноющих от боли спинах, о сиянии в глазах, которые они себе портили, чтобы создавать эти чудеса, поведает о нежности человеческих тел, о страстной любви сельских девочек к платьям придворных дам, которые они никогда не наденут. Алансонское чудо — это гордость, вплетённая в ткань их крошечными пальчиками, а гордости не нужно сострадания. Гордостью можно только восхищаться. Я разложил кружева на листах бумаги и стал сортировать их, складывая в сундук. Вот уже почти час, вынимая, раскладывая и разглядывая, я трогаю их и думаю, что с ними сделать? Но с ними уже ничего не сделаешь. Это эксклюзив, который уже никогда не будет воссоздан. Так устроена жизнь. А жизнь человеческая — это не мечта, не сон или грёза, не страсть к испытанию наслаждения и блаженства. Она великий дар провидения. И если вовремя не почувствовать это, то, ухватившись за этот дар, как за игрушку, игрушечную жизнь и получишь, без тяжкого страдальческого креста, и, как следствие, без награды. Лишь набравшись жизненного опыта, можно осознать, что дар этот стоит принимать с покорностью, даже с трепетом, ибо это есть драгоценный залог, который когда-нибудь придётся возвратить в чистоте и целостности с чувством исполненного долга. Ведь как выразить человеческое достоинство, как понять, что сила заключается в слабости, величие — в ничтожности, а бесконечность — в ограниченности? Только принимая законы вечной премудрости.
И если тебе препятствуют, то обрати свой взор в небо, вспомни, кто тебе дорог, возьми в руки меч и своей волей и делом доказывай всю правоту мироздания. Наверно, для меня именно в этом смысл среза времени.
(Конец 1 части. Книга в издательстве).

+2

95

Алексей Борисов написал(а):

Макрон открыл было рот, чтобы поспорить, сказать, что мало-помалу происходит привыкание к утрате и понятие правды так расплывчато, но затем вспомнил о своём положении.

Ну или у Главного Героя опять проснулась способность читать мысли окружающих :)

+1

96

Борисов Алексей Николаевич
На правах рукописи (С)
Севастополь, 2018г
«Срез времени»
(роман)
Военно-историческая фантастика, альтернативная история

«Сшивающий время».

(вступление к «Сшивающий время»)

К беде и в силу нашего равнодушия, на радость навязываемым авторитетам от истории мы стали скромно оценивать придания старины и легко забывать лиц, чьи ратные деяния на полях брани и труды на нивах созидания могли послужить нам и потомкам весьма назидательным примером как сейчас, так и в будущем. И в этом отношении, к сожалению, нам трудно равняться с народами, с таким успехом раскрашивающими яркими красками малозначительные события, — так как других у них нет, и не было — и подающие их с такой помпезностью, что поневоле начинаешь соглашаться с их великой значимостью. Они гордятся прахом, привезённым камнем, украденным артефактом, сущим пустяком, а мы собираемся каяться и просить прощенья у побеждённых нами врагов. Там, где каждая пядь земли, каждый храм, курган и древнее капище должны быть обследованы со всех сторон, а каждому историческому событию и деятелю прошлого воздано должное, у нас стараются не вспоминать или ещё хуже, прикрыть позорной ширмой забвенья. Настало время разорвать эту грязную тряпку беспамятства, поднять занавес и открыть взору спрятанный за ней богатый гобелен русской истории.

1. Французские каникулы.

Макрон открыл глаза и увидел над собой переливающуюся в солнечных лучах пыль. Моргнул и взглянул снова. В солнечных лучах, падавших через окошко на пол, плавали мириады пылинок: они сталкивались и разлетались в разные стороны, иногда замирая в луче и светясь маленькой золотистой звёздочкой, иногда они уплывали за пределы луча, навсегда пропадая из вида, чтобы занявшие их место пылинки вновь повторили уже пройденный когда-то путь. Он лежал навзничь, а над головой нависал серый потолок, потемневший от сажи, многолетних испарений и спёртого воздуха, и лишь узкое окошко, из которого сочились лучи света, приносило хоть какой-то свежий ветерок в совершенно затхлое помещение. Эммануэль попытался привстать и сразу же ойкнул от резкой боли в груди. Казалось, что между рёбер засело что-то инородное и этот предмет причиняет нестерпимую боль, стоило лишь чуточку пошевелиться. Тем не менее, найдя в себе силы, он приподнялся и, превозмогая недуг, молотом отдававший в висках, осмотрелся. Увиденное его не обрадовало. Короткая и жёсткая кровать представляла собой несколько сбитых досок и положенный поверх тощий матрац, набитый соломой. В нескольких метрах стояла ещё одна деревянная койка — точно такая же, как и его собственная. Там под серым скомканным одеялом беспокойно ворочался мужчина, тихо постанывая и бормоча проклятья. Рядом лежал ещё один человек, с пропитанным кровью бинтом на голове, беспокоя полным молчанием; потом ещё один и так до самого конца комнаты, терявшегося в какой-то пелене. Неловко извернувшись, да так, что пришлось стиснуть зубы, Макрон повернулся набок, и сразу пришло облегчение в груди, но в следующую секунду стало нечем дышать. Им на мгновенье овладела паника, он кашлянул, потом ещё раз, и воздух вновь попал в лёгкие. Вместе с этим стук приближающихся к нему башмаков и несколько фраз на латыни, в которых уловил название популярного медицинского препарата, окончательно успокоили — сейчас всё станет ясно. Почувствовав облегчение, он осторожно опустил голову на подушку, наполненную отрубями. Конечно, он в больнице, вот только как его сюда занесло и какое несчастье с ним случилось, он не помнил. Каждый вздох вызывал боль в груди, и именно эта неприятность стала пробуждать в нём отрывистые воспоминания. Они были расплывчаты, всплывали беспорядочными кусками как в калейдоскопе, словно с разных временных пластов в памяти, но потихоньку царившая в голове неразбериха стала приобретать относительную стройность. «Что же со мной произошло? Боже милостивый, как я сюда попал? Упал с лошади, придавило бревном или лопнула натянутая снасть? — гадал Макрон. — Стоп. Снасть, море, я же спрыгнул в море с корабля. Меня напоили какой-то горькой гадостью, и я не чувствовал ног…». Он вспомнил свои ощущения, когда ледяная стихия приняла его и сомкнула свои воды над его головой, а тело предательски отказало служить. Словно оказавшись на краю пропасти, он с отчаянным упорством продолжал цепляться за жизнь, зная, что смерть собралась явиться за ним слишком рано и колокол, который должен был по нему позвонить, заслуживал сам быть расколотым. Он не был готов к уходу в небытие и, скорее всего, никогда не будет готов расстаться с жизнью так просто, без всякой борьбы. Что-то в голове наговаривало ему тогда, голосом ломким и полным грусти, что дела земные ещё не закончены, и надо собраться с силами и переломить ситуацию.
Неожиданно над ним склонилась бородатая физиономия, обнажая крепкие зубы, и бодрый голос произнёс:
— Ну что, гляжу, Вы очнулись? Как самочувствие, где болит?
Эммануэль посмотрел вверх на серое, покрытое мелкими морщинками как старый булыжник мостовой лицо, и, собравшись с мыслями, ответил:
— Грудь болит, справа. И в голове, словно в тумане. Вдаль плохо вижу, сливается всё.
— Это нормально, — отозвался добродушный голос бородача. — Только у мертвецов ничего не болит. Вы тут уже несколько дней валяетесь. Имя своё, надеюсь, не забыли? Так, смотрим на мой палец. Глазками влево-вправо. Хорошо. Как Вас, месье…
— Моё имя? — больной на секунду задумался и не нашёл что ответить.
В висках вновь застучали молотом. Мысленное усилие не вызвало ничего кроме боли. В голове бушевала вьюга, непроглядный снежный круговорот метели обволакивал редкие мысли: «Забыть собственное имя? — пронеслось в голове Макрона. — А какие имена он помнит? Дьявол бы прибрал этого Видлэна с его постоянными подозрениями, а с ним и жулика Макларена с пустыми акциями»; в памяти всплыла сестричка Жозефина со своим публичным домом и шлюшка-Кэтти… «Хороша чертовка. Как она, шутя, называла меня? Муля-Мануля?».
— Ну, так как? — настаивал голос. — Не помните? Так я и думал. Тут вчера справлялись по Вашу душу.
— Мануля. Нет, Эммануэль. Меня зовут Эммануэль, — вспомнил Макрон.
— Очень хорошо, — добродушно произнёс врач. — Видите, месье Эммануэль, Вы уже идёте на поправку. Когда Вас принесли, всего мокрого и бледного, я подумал, что прибыла последняя жертва пожара. Пару дней назад в городе случился большой пожар, и к нам везли в основном с ожогами и ушибами. Однако рыбак утверждал, что нашёл Вас на берегу под причалом, и очень рассчитывал на награду.
— Не помню. Ничего не помню, как отрезало.
— Что ж Вы такого натворили, если за Вами ищейки приходят? — как бы сам у себя спросил бородач, после чего заботливо поправил подушку и одёрнул одеяло. — Может, хотите похлебать горячего? А то ведь холодно, конец зимы и дров практически нет, а сестричка сейчас принесёт лукового супчика. Покушаете и сразу пойдёте на поправку. Так как насчёт супчика? Вкусный, наваристый, густой, только что с плиты.
— Пожалуй, — тихо произнёс Макрон, — я бы не отказался и от чего-нибудь покрепче. Но и суп сойдёт.
Спустя пару часов, когда Эммануэль набирался сил, посапывая на подушке, бородатый доктор общался за стаканчиком вина с представителем жандармерии. Тем самым, интересовавшимся давеча о здоровье Макрона. Сомнительный тип по имени Пьер, елейный в речах, как щедро приправленный оливковым маслом неаполитанский салат и неприятный в поступках как, как вишнёвая косточка под простынёй на ложе.
— Так, значит, ничего не помнит, или не захотел говорить? — заключил жандарм. — И про русского тоже ничего?
— Он имя-то своё еле вспомнил, — пожав плечами, ответил врач. — Поверьте, месье. Хоть я здесь и без году неделя, за свою практику я навидался всякого, и то, что он выжил, уже чудо. А память… Это такая тонкая материя, где медицина, увы, бессильна.
— Может быть, может быть, — скороговоркой произнёс жандарм. — Только мой начальник и с мёртвого умеет спросить. Делайте всё возможное и невозможное, но узнайте у Макрона, куда подевался Видлэн вместе с русским.

*** 

У меня было ощущение, будто я погрузился в вечную зиму. Стоял нестерпимый холод и абсолютная тьма. И тут, совершенно внезапно всё заиграло яркими красками. Сон превратился в сказку. Когда-то возможность попасть в итальянский Милан или Венецию было верхом моих мечтаний. Что может быть интереснее, чем затеряться в причудливом переплетении городских каналов, рыночных площадей и узких, мощённых камнем переулков? Но после той жуткой ночи под Тулой несколько месяцев назад, я едва не поклялся себе, что не стану пускаться ни в какие, даже самые невинные приключения. И сейчас я оказался в городе своей мечты. Я вздохнул, чувствуя, что какой-то уголок души жаждет чего-то нового, возбуждающего. Казалось, прошла целая вечность с той поры, когда я с радостью ждал того момента, как «чёртово ядро» позовёт меня броситься в омут неизведанного, с целью разгадать очередную, не дававшую мне покоя тайну. Помимо собственной воли я сделал шаг вперёд и тут же услышал гул города, почувствовал его запах. С замирающим сердцем я смотрел на него и понял: мы не меняемся, мы всё больше становимся собой.
«Зафиксирован сбой в работе процессов. Выбранный режим, — и снова набор точек разнообразной величины и цвета. — Напоминаю, оператором выбран сектор повышенного риска. Примите меры безопасности для успешного окончания путешествия».

***

Когда мы покидали уютную гостиницу, выходящую своими окнами на площадь Сен-Совёр в Лилле, взошедшее над горизонтом солнце светило нам прямо в глаза. Друзья наверняка уже в водах Северного моря и мне оставалось лишь пожелать им удачи и заняться своими делами. Моё недолгое мгновение радости исчезало, уступив место печали — давней моей спутнице. Разумеется, не стоит винить в моём неважном настроении дурной сон. Будет день — будет пища, и сегодняшний день не станет исключением. Над моей головой простиралось безоблачное небо, в бездонной вышине которого пролетали стайки птиц, пережившие эту зиму и вырвавшиеся на свободу. Всё шло замечательно. Мой план включал в себя несколько более долгое путешествие на второй день, и проходить оно должно было в основном по сельской местности, которая, хотя была красивой и плодородной, не представляла для меня особого интереса, за исключением одного места — окрестностей замка Флер.
— Зачем Вы дали распоряжение кучеру купить лопату? — Спросила у меня Полина, когда я закрепил шанцевый инструмент и перенёс один из сундуков с верхней одеждой внутрь кареты. — У меня всё тело затекло и болит оттого, что вчера ехали целый день. А сегодня станет ещё хуже, так как места и вовсе не осталось.
— Завтра будет ещё хуже, — без всякого сочувствия ответил я. — Но Вы с этим справитесь, так как будете знать, за что страдали. Довертись мне. Садитесь в карету, нам пора.
— Я уже начинаю жалеть о тесной каюте и тревожном поскрипывании мачт, — обронила виконтесса. 
Минут сорок Полина выпытывала у меня, из-за чего ей предстоит пострадать, и, в конце концов, глубоко вздохнув от однотипных пейзажей с полями, лесами, виноградниками и садами по обе стороны дороги задала этот вопрос служанке.
— Откуда мне знать, Ваша Светлость? — тихо ответила она. — Монсеньор не разговаривает со мной. Велит сделать то или другое, и не объясняет зачем.
Дорога тем временем вилась по широким равнинам на восток, к Бельгии и с каждой минутой становилось заметно, как набирает силу лёгкий ветерок. Вопросы и жалобы Полины струились мимо моих ушей, словно ручей, они стали такими привычными, что я перестал их слушать. Да мало ли о чём могут говорить женщины? Если не считать совета почаще произносить комплименты, я не обращал на пустую болтовню внимания, погрузившись в собственные мысли.
— Когда и где мы будем завтракать? — вдруг спросила Полина. — Вокруг одни поля.
— Вы голодны? — уточнил я, наблюдая, как виконтесса не находит себе места.
— Нет, — ответила та, полным сарказма голосом. — Просто поинтересовалась. Конечно, я хочу есть.
— Наш кучер хорошо знает дорогу. Думаю, где-нибудь на обочине, он найдёт место, где можно остановиться. Я с самого начала пути предупредил его об этом. Там должна быть вода с травой для лошадей и дуб с широким раздвоенным стволом, чтобы нам можно было прислониться спиной.
— Вы так уверенно говорите, мой друг, словно недавно были здесь.
Вскоре мы свернули с дороги и сделали остановку у едва заметного ручейка и растущего в гордом одиночестве приметного дерева. Напротив крутого овражка, по моей подсказке, прямо под дубом виконтессе постелили подстилку со шкурой и сервировали на скатерти лёгкий завтрак. Кучера-бельгийца я тут же отправил с посланием в замок, а сам, предупредив Полину, чтобы она сразу окликнула меня, если кто-нибудь станет приближаться, прихватил с собой лопату и двинулся по направлению к склону, стараясь не отклоняться от маршрута. Наконец моё довольное лицо овеял свежий, прохладный ветерок азарта, так как раздвоенный ствол дуба стал казаться одним целым. Учитывая этот примитивный пеленг, я стоял в нужном мне месте. Впрочем, не было нужды ничего искать. Годы, прошедшие со времени последней осады Лилля, оказались недостаточным, дабы скрыть земляные работы, проделанные девятнадцать лет назад. Лопата вонзилась в глиняный пласт, и первый шаг был сделан.   
Я отёр рукавом рубахи со лба капли пота, посмотрев на свой инструмент. Железная лопата, воткнутая в кучу влажной глины, была слишком тяжёлой, чтобы орудовать ею почти три четверти часа без перерыва. Требовался отдых, и я остановился, чтобы перевести дух, опёршись на рукоять, от всего сердца желая отложить работу на часок-другой. «Но, увы, — подумал я, — что нельзя, то нельзя. Время дорого».
Следившая за тем, чтобы нас никто не обнаружил, Полина, заглянула в отрытый на склоне грот и недовольно цокнула языком.
— Тут невыносимый ветер, — произнесла она, успевшая за всё это время основательно продрогнуть. — Можно мне спуститься к Вам?
— Если Вы спуститесь, Ваша Светлость, мне придётся бросать глину прямо на Вас, — ответил я. — Потерпите, недолго осталось. Делайте вид, что Вы созерцаете за завтраком красоты природы.
— Я сыта и проглядела эти места уже до дыр. Мне до коликов в животе опротивело смотреть на дорогу, карету, и сидящую в ней служанку, в тепле, заметьте.
— Если нас застанут за этим занятием врасплох, то Вам не достанется брошь Марии де Медичи, а мне придётся убить всех свидетелей. Вы этого хотите?
— Подумаешь, ветерок, — нехотя проговорила Полина.
Обиженного и оскорблённого взгляда я уже не увидел. Мне пришлось снова взяться за лопату, продолжая копать ритмичными, ровными движениями. Грот становился всё глубже, куча глины на краю всё выше, и, наконец, лопата с размаху стукнулась обо что-то твёрдое, отдавшись дрожью в руках и согнутой спине.
— Есть! — дрогнувшим голосом сказал я.
От заветной цели меня отделял лишь слой в несколько сантиметров. Подавив в себе желание немедленно разгрести руками у обнажившегося края сундука, я принялся окапывать вокруг, изо всех сил сдерживая радость, что добрался до того, что искал. Я быстро очистил боковину с ручкой в виде кольца, подрыл с боков и, используя лопату как рычаг, сумел пошевелить окованный медью пенал почти метровой длины и в локоть высоты. Запыхавшись от напряжения, на секунду я присел на корточки и тут же стал наматывать на рукоятку капроновый трос. Закончив, я едва ли не с любовью погладил по кольцу и, продев через него верёвку, завязал узлом. Теперь, воткнув лопату у входа, можно было вытянуть ящик. Нехотя тот поддался, и вскоре лениво заскользил по жирной глине как на полозьях на выход. Вытягивать массивный сундук было тяжело и радостно одновременно. Спасибо тебе, Рауль, что в начале пятидесятых годов двадцатого столетия ты решил таскать отсюда глину. И той газете, что подробно, с фотографией описала это место. И французской революции, благодаря которой покойные владельцы этого сундука зарыли его здесь, так и не доехав до Испанских Нидерландов. На ощупь я нашёл щель, где крышка соединялась со стенкой, и, заулыбавшись торжествующей улыбкой, всё той же лопатой вскрыл сундук.
— Полина, — спустя несколько минут произнёс я. — мне потребуется скатерть.
— Но на ней стоит корзинка с яблоками и вино.
— Корзинка тоже пригодится, — добавил я.
— Значит, — произнесла Полина, шустро вставая с меховой подстилки, — Вы нашли!?
«Нашёл, — подумал я. — И, судя по найденному, Рауль скрыл от общественности изрядную долю сокровищ, выставив на обозрение лишь серебро, луидоры Людовика XVI, немного жемчуга и брошь Медичи».
Вскоре мы стали освобождать сундук, перекладывая найденные сокровища в плохо подходящую для этого тару. В корзинку поместились шкатулки с драгоценностями и мешочки с отборным жемчугом, а моя складная сумка наполнилась десятком кошелей с золотом. На скатерть выложили завёрнутые в бумагу серебряные экю и два небольших пистолета. Странная традиция класть в сундук с сокровищами оружие, пусть изящное и богато украшенное, но не заряженное. Оставим это на совести прячущего, тем более привести пистолеты в боевое положение мне труда не составило бы. Серебряный рожок для пороха и подпружиненный пенал для пуль присутствовали.
Как бы ни хотелось продлить это время ненавязчивой инвентаризации найденного богатства, а это, поверьте, волнующие мгновенья, мы с Полиной вновь оказались в карете, так как прибыл посланный в замок кучер.
— Прежде чем говорить с Вами, моя дорогая Полина, о нашем сегодняшнем положении, так, как, по моему мнению, требует нынешние обстоятельства, я вкратце изложу причины, побудившие меня ехать именно этой дорогой.
— Было бы интересно послушать, — произнесла Полина, держа на ладонях нитку жемчуга. — Однако примите к сведению, мой друг. В своё четырнадцатилетие, я пришла к трём судьбоносным умозаключениям. Во-первых, глупых мужчин на свете столько же, как и глупых женщин, если не больше; во-вторых, я ни в коем случае не стану скрывать собственные интересы или желания в трусливой попытке соответствовать ожиданиям и предрассудкам общества; и в-третьих, поскольку законы не совершенны, я не собираюсь следовать их точному исполнению.
— Охотно приму к сведению, — усмехнулся я. — Особенно последний довод. С Вашего позволения, продолжу. Давайте считать, что то, что мы забрали сейчас — просто приятный бонус нашего путешествия, о котором не стоит более вспоминать и уж тем более кому-либо рассказывать все подробности.
— Я так и думала, — весело произнесла Полина и, видя, как я насупился, тут же добавила: — молчу, молчу.
— Будучи в Лилле я уточнил, что в шато Флер уже долгое время проживает некая баронесса Мари де Витре. Вам знакомо это имя?
— Я не слишком хорошо знаю дворян Лиля, но про баронессу я кое-что слышала. Александр как-то прожужжал мне все уши сплетнями о ней.
— А подробнее, — заинтересовался я.
— Мне кажется, Вам станет интересно, — произнесла Полина. — Всё началось с того момента, когда десять лет назад Дени де Крес вернулся во Францию и был назначен командующим эскадрой в Рошфоре. Именно тогда он познакомился с баронессой…
В провинции слухи распространяются быстро. Уж не знаю, почему. Жители крупных городов наверняка скажут: это всё оттого, что в маленьких городках и заняться-то больше нечем, кроме как о соседях посплетничать, да о столичных знаменитостях языки почесать. А вот и неправда. Уверяю вас, что в ста лье от Парижа, у людей дел не меньше, чем у любого горожанина с холма Монмартра или святой Женевьевы, даже больше. Тем не менее, у бретонцев всегда найдётся минутка, чтобы распространить слушок-другой. Причём этому занятию посвящает свой досуг не только женская половина. Мужчин слухи привлекают не меньше. Я сам слышал от графа, будто свежий ветер, который постоянно дует в окрестностях замка, вызван тем, что жители непрестанно молотят языками. Думаю всё же, это небольшое преувеличение. Но учитывая, с какой скоростью, крутились лопасти мельницы, был смысл поверить.
Я так и не понял, что же доподлинно произошло между ними,  но, вопреки своему обыкновению, уже через двадцать минут не испытывал никакого желания узнать больше, чем мне стало известно. Однако факт оставался фактом: герцог имел на баронессу де Витре виды и даже особо не скрывал этого. А если присовокупить к этому факту высказывания его современников, что именно он способствовал прекращению карьеры барона, а возможно, даже и смерти, то вырисовывалась известная геометрическая фигура, так часто возникающая в любовных отношениях неверных супругов. Вывод напрашивался один: само проведенье привело нас сюда, а не случайно прочитанная статья о сокровищах.
Тем временем мы подъезжали. Аккуратно подстриженные деревья и ухоженные миндальные сады шато встречали конец зимы нежными листочками и набухающими почками. Сам воздух как будто был полон какого-то невыразимого обещания и лёгкой дневной свежести, отчего появившаяся небольшая предзакатная прохлада показалась такой незначительной, что мы даже и не подумали хоть как-то утеплиться. Казалось, природа с необузданной готовностью рвётся в объятия приближающемуся новому времени года, а мы лишь становимся невольными свидетелями этого единения. Само селение, располагавшееся у замка, представляло собой живописное скопление крытых соломой домиков и огороженных плетёной оградой грядок, растянувшихся вдоль грунтовой дороги. Правя шестёркой лошадей, кучер прогрохотал по узкому каменному мосту, перекинутому через заполненной стоялой водой узкий ров, и, миновав арку ворот, карета остановилась прямо перед парадной дверью. Солнце ещё заливало древние каменные стены тёплым, идиллическим сиянием, когда я первым спустился по подножке, и подал Полине руку. Спустя несколько мгновений обитая двумя, крест-накрест железными полосами дверь распахнулась, и из неё показался старичок в лакейской ливрее, за которым следовало двое слуг.

***

Шато Флер имел недолгую историю и не мог похвастаться тяжёлыми изнуряющими осадами с кровавыми битвами. Но кое-что сказать о нём всё же стоило. Взять хотя бы нарицательное название рва — Branet. Это название произошло из-за особо буро-чёрного цвета воды во рву, который окружал шато в прошлом веке. Коричневая почва и низкое серое небо заставляли воду казаться чёрной. Теперь ров затянулся тиной, и лужайка на склоне, с только что пробившейся травой стала зеленой и невинной, но название осталось. Между прочим, озеро, блестевшее за миндалевым садом, имело ту же склонность в пасмурный день превращаться в буро-чёрный мрамор. Подъёмный мост давно исчез, превратившись в капитальный, но фасад из потемневшего кирпича времен Людовика XV, высокие окна и витые дымовые трубы остались. С начала века за замком перестали ухаживать, в доме же еще сохранились огромные печи, винтовые лестницы, великолепные резные дубовые потолки, потемневшие от времени, и небольшие хоры для оркестра, нависшие над длинной столовой. Однако всё это выглядело уже ветхим. Всего в доме было шесть спален, не считая помещений для слуг в мансарде, но сейчас использовалась лишь одна. Замок и сад находились недалеко от озера и из верхних окон были видны ирисы и заросли тростника, покачивающиеся, как колыбель младенца, плавно и нежно. Ветер с озера дул в дом, который всегда был полон сквозняков и старинных скрипучих звуков. Только в летнее время место выглядело привлекательным. Широко раскинутые ветви миндаля были покрыты зелеными листьями, желтые ирисы качались у берега озера и в воде отражались проходящие облака. Солнце светило через высокие окна дома, и голос ветра терял воющие отзвуки. В комнатах первого этажа стоял старый-старый запах, пропитавший стены, запах ароматической смеси, пчелиного воска, древесного дыма и роз. Тепло солнца усиливало его. Летом шато Флер был красив. Казалось, что тогда в нём жили более счастливые духи, возможно, именно летние духи. Осенью картина менялась. Сад был безжизненным, голым и сражённым. Тучи и туман висели около земли. Стены набирались влаги и тускнели с годами, а замок выглядел варварским и совершенно чужим. Ветер бил в окна, и тяжёлые шторы всё время медленно колыхались. В большом камине главного зала бревна горели день и ночь, и нужно было поддерживать огонь в жилых комнатах и спальнях, но этого уже не делалось. С опущенными шторами и зажженными свечами комнаты приобретали уют, который обманывал всех, кроме наиболее чувствительных, престарелых как сам дом слугами. Зима добавляла холода, иногда выпадал снег, и его пушистое покрывало укутывало землю и сад на считанные дни. А с февраля о зиме уже никто не вспоминал, и странная смесь очарования и запустения расцветала новыми красками.
«Так значит, это и есть грозная баронесса Мари-Филипп-Жозеф де Витре — подумал я». Исходя из того немногого, что рассказала мне Полина, я нарисовал в воображении самовластную старуху с тираническими замашками, недалёкую сварливую мегеру, непоколебимую в своих рутинных взглядах; но особа, стоявшая передо мной, не имела ничего общего с образом, сложившимся в моем представлении.
Лет тридцати на вид, невысокого роста, но стройная и изящная. Тёмно-русые волосы, собранные под прелестным венецианским кружевным чепцом, и маленькое лицо с правильными чертами, которое, несмотря на легкую полноту щёк и подбородка, многие сочли бы красивым. Особенно меня поразили её руки с длинными тонкими пальцами и тщательно ухоженными ногтями. Обычно дамы этой эпохи прячут руки под перчатками, но только не в этом случае. Руки баронессы были её визитной карточкой, и окажись она в моём времени, агенты ювелирных домов и продюсеры телемагазинов выстраивались бы к ней в очередь для подписания контракта.
Не меньше удивили меня её манеры. Я ожидал увидеть вульгарную грубость и провинциальную ограниченность, но она держалась с изысканным достоинством и имела уверенный вид особы, обладающей живым и критичным умом. Облик баронессы де Витре производил двойственное впечатление, тревожное и пленительное одновременно, благодаря своеобразной складке губ — один уголок приподнят, другой опущен, — словно изогнутых в постоянной полуулыбке, циничной и вместе с тем очаровательной. Казалось, будто она носит разделённую пополам маску — одна половина весёлая и приветливая, другая хмурая и недовольная, а обе вместе приводили наблюдателя в растерянность, заставляя гадать, какое же у неё настроение на самом деле. По крайней мере, в первый день краткого знакомства, мне думалось именно так. Впоследствии я выяснил, что баронессе совершенно не свойственны прямота и определенность: все свои мысли она предпочитала держать при себе, а если и выражала, то только исподволь, туманными намёками и жестами. «То, что Вам показалось моей скромностью в день нашей встречи, — говорила она, когда мы остались наедине на следующий день, — происходило немного от ошеломления. Меня давно никто не навещает. Я улыбалась самой себе, как та танцовщица, на которую смотрит вся публика театра и которая во что бы то ни стало, хочет понравиться».
— Вы клевещете на себя, — вежливо возразил я. — Впрочем, можете клеветать сколько Вам угодно. Вы не измените моего образа мыслей, а моё восхищение Вами достигло такой слепоты, что если бы по какому-нибудь невероятному волшебству Вы сделались противоположностью того, что Вы есть, я бы продолжал упрямо находить Вас совершенством.
— Это уже лишнее, — сказала, смеясь, баронесса. — Я иногда смотрюсь в зеркало.
— Увольте, я не отступлюсь от своих слов.
Мы вели беседу сидя на софе с удобной спинкой и небольшим столиком перед нами, на котором стоял графин с вином и пара бокалов. Она протянула мне руку с очаровательной непринуждённостью и томно проворковала:
— Будь по-Вашему. Обожайте меня, если не можете иначе, несмотря на мои запрещения. Конечно, приятно быть любимой, иметь возле себя кого-нибудь, кто думает о вас, радуется вашим счастьем, печалится вашим горем. Но будьте рассудительны, не злоупотребляйте моей снисходительностью.
— Как можно? — несмело произнёс я, целуя руку. — Баронесса…
— Ах, приятно до мурашек. Слушайте меня постоянно и никогда не мучьте меня глупыми предложениями. Так что Вы хотели от меня?
— Сущий пустяк. Думаю, Вам надо вернуться в Париж.
— Я же просила не мучать… — немного раздражённо произнесла баронесса.
— Вернуться в Париж, — продолжал я, — и опекать одного молодого человека, брата виконтессы.
— Теперь мне понятен интерес Полины, когда она просила о нашей встрече. Вы имели в виду Александра?
— Именно.
— Ну нет, я не согласна с Вашим предложением. Совсем не согласна, — возразила баронесса. — Похоронить себя в провинции в скромном уединении гораздо предпочтительнее для меня, нежели перейти на один день в город греха, к блестящей и роскошной жизни столицы.
— Всего пару лет, баронесса. Вы снимете достойные апартаменты, личный выезд, повар, лакеи, изящные драгоценности, деньги, наконец. Вы же помните Дени де Креса, герцога?
— Как можно спрашивать женщину о разбитой любви? Дени… — баронесса прикусила губу. — И где я это всё по-Вашему возьму? Заложу не принадлежащее мне шато Флер?
— Если бы всё так было просто, — стал рассуждать я. — Бывший владелец, а именно граф Владислав де Диесбах, кем вам приходится?
— Мужем моей покойной тёти Мари-Клер-Жозеф де Бадегюн.
— А графиня?
— Тётя ушла двадцать лет назад, каждый год я заказываю мессу и в моей памяти она осталась со мной. Графиня была очень добра ко мне, впрочем, как и граф, и я не виню его, что когда началось, он бежал заграницу. Я хорошо помню тот декабрьский день, в Опере состоялась премьера Гайдана «Сотворение мира». Вы знаете, что произошло в тот вечер, на улице Сен-Никез  и какие события последовали за тем? — увидев мой кивок головы, баронесса продолжила: — Вскоре я получила от Владислава всего одно письмо с просьбой погостить. Его садовник, оставленный охранять дом, помнил меня с самого детства. Я же всю свою юность провела здесь и когда приехала сюда, приняли как хозяйку, а через месяц известие — моего мужа казнили. Так я стала вдовой, и уезжать оказалось некуда. Если бы Вы знали, — поднося платок к глазам, произнесла она, — что мне пришлось пережить за эти годы.
— Об остальном я догадываюсь. Мрачные были времена. Мой дядя, когда-то до этих событий, которые, как Вы сказали: начались, — был представлен вашему дедушке, Филиппу Андре и был хорошо знаком с Владиславом. Так что я повторю своё предложение, а дабы Вы воспринимали его всерьёз, позвольте преподнести маленький подарок. Жемчуг, который Вы, несомненно, узнаете.
Я вытащил из сумки бархатный мешочек и аккуратно, жемчужина за жемчужиной явил на стол украшение. Мари протянула к нему руку и замерла.
— Бог мой! — только и вымолвила баронесса. — Бог мой! Это же жемчуг Медичи. Тётя показывала его мне. На шестой жемчужине, от самой большой есть крохотный дефект. Едва заметный скол. Когда она получала его в подарок, то король пошутил, что жемчужина не выдержала сравнения с её красотой и лопнула от зависти.
Дав несколько минут полюбоваться дорогим подарком, я достал ещё одно украшение с жемчугом и держа его в руках произнёс:
— Не хлебом единым жив человек — это непреложная истина. Человеку надобно и то, что едят с хлебом, и я не устану это повторять. Когда наш уговор закончится, я пришлю эту брошь Вам, как знак нашей дружбы. Врятли тётя показывала Вам её, но она изготовлена в одно время с Вашим прекрасным жемчугом. Не могу обещать, что Его Величество произнесёт шутку, но то, что тот, кто постоянно находится подле короля, будет помнить Вас…
— А это не опасно?
— А что может быть опасней опреснённой жизни? — парировал я.
— Не хлебом единым… — баронесса повторила мою фразу, явно соглашаясь со своим внутренним мнением и произнесла: — Чем я конкретно могу помочь?
— Просто отблагодарить, — произнёс я. — И помочь человеку, который покажет Вам ту самую брошь.

***

Благодарность может обернуться горечью, думала Мари, укладывая последний предмет одежды, и всё чаще ловила себя на том, что с её губ хочет сорваться какое-нибудь проклятье. Прошло очень много времени с тех пор, когда она в последний раз заглядывала в длинную узкую комнату под самым свесом крыши дома. Она любила ходить сюда, когда была ребёнком, открывать старые сундуки, рассматривать уложенные в них затхлые, давно не современные платья, и устраивать игрушечные кареты из старых стульев, драпируя их материей юбок. В своём воображении она могла себе позволить представить любую детскую мечту. Но кареты со временем превращались в потрескавшуюся мебель, а сундуки захлопывали свои тяжёлые крышки, возвращая её к действительности. Все эти самокопания привели её к выводу, что она ведёт весьма бесцветную жизнь и пора всё кардинально менять, и будь что будет. На самом деле, предложенный план отличался от других настолько, что она вовсе не чувствовала никакой благодарности. Не её виной было, что мать умерла при рождении, а отец не оправился от полученных ран и заболел чахоткой, которая унесла его прежде, чем ей исполнилось четыре года. Её всю жизнь продавали и покупали. А у дяди Владислава и тёти Мари-Клер было так много всего и они не были ни от кого зависимы. Огромный замок, сады, озеро и миндальный парк, а вдобавок к этому, ещё и крупная деревня, где все с уважением снимали перед ними шляпы, и даже священник. И ей с самого детства хотелось, что бы и к ней испытывали такое уважение. Возможно, именно эта её вызывающая независимость воспитала тот стойкий характер, которым она гордилась, пока её снова не продали, выдав замуж за барона Витре. Но сейчас её снова купили, вот только в этот раз она сама со всем согласилась, и предложенная цена устраивала. По прошествии нескольких минут она утратила прежнюю инфантильность, и ей пришлось призвать всю силу воли, чтобы быть разумной, дальновидной, терпеливой. А это лучше всего получалось, видя саму себя. Мари стиснула кулаки и стала приводить свои мысли в порядок. Она посмотрела на своё отражение в наклонном зеркале на туалетном столике. В этот момент возбуждение предало ей румянец и её тёмно-голубые глаза заблестели. Несмотря на невзрачность поплинового платья, она выглядела просто прелестной. У неё была высокая стройная шея, на которой так изумительно смотрелся жемчуг. Она обладала изящной талией, которой горько позавидовали бы многие женщины гораздо моложе её. А вьющиеся и роскошные волосы, спадающие крупными локонами, придавали ей, как сказал этот русский, «ореол таинственности, который хочется разгадать». В отличие от многих знакомых женщин, она знала, как красиво опустить свои длинные ресницы и, сделав это, накрутила на безупречный указательный пальчик прядь волос. В её взгляде появилась многозначительная прохлада, а в сердце вспыхнул огонёк уверенности: она должна, просто обязана воспользоваться этой возможностью. Если не сделать это теперь, то уже никогда.

***   

Да здравствует конная прогулка, нагоняющая нам здоровый аппетит и отрезвляющая голову от всяких дурных мыслей. Здесь, среди бескрайних полей и тянущихся вдаль миндальных деревьев можно расслабиться душой и телом. Пришпорить горячего иноходца и почувствовать ветер свободы, позабыть обо всех мелочах и послать к чёрту глобальные проблемы. Да здравствует вольный, здоровый, живительный воздух провинций, освежающий кровь и вливающий силу в мышцы! Баронесса уступила мне отличного жеребца, и я не смог скрыть удовольствия, пересев из душной кареты в скрипящее седло. Полина иногда высовывалась из окошка, и мы ехали через медовую сладость воздуха, парившую над миндалём, разговаривали, иногда касаясь друг друга руками. Я с удовольствием обнаруживал, что она носит мои подарки на своих красивых белых руках, а её кудри обвивались поперёк её горла, когда их растреплевал ветер, открывали моему взору ушки, на мочках которых блестели драгоценности. В подобной ситуации мужчина не ищет высокого интеллекта, ему просто доставляет нестерпимое удовольствие любоваться предметом своего обожания.
Карета, кренясь из стороны в сторону, катилась по ухабистой дорожке, тянувшейся через огромное поле с работавшими крестьянами, в конце которой виднелась караульная будка. За тяготами путешествия я никогда не ощущал тревожную настороженность, но как только мы покинули шато, меня не оставляло ощущение, что за нами кто-то наблюдает и я слегка отстал, поглядывая по сторонам и оборачиваясь. Наверно, я осоловел от муторной повседневности и только задним числом понял, что это было идеальное время для засады. Мы ехали не по наезженной дороге, которая поворачивала к Турне, а по короткому пути в Брюссель, и в том месте, где её обступали густые заросли кустарника, на нас напали.
— Monsieur, ayez pitie, ayez pitie!  — вдруг произнёс крестьянин в полувоенной одежде, протягивая пустую шляпу в руке, отвлекая меня.
Попрошайка, стоя согнувшись и опираясь на мотыгу, завёл свою привычную песню: «Одно су, месье, только одно су для бывшего солдата». Не подать милостыню бывшему солдату, когда страна ведёт войну, что в России, что во Франции считалось плохим тоном. Я приостановил скакуна и запустил пальцы в поясную сумку, где лежала разнообразная мелочь. Нащупав самую мелкую, я выудил её и медленно протянул просившему монетку, а тот в свою очередь приблизил шляпу, дабы мне стало сподручнее её бросить. Позднее я сам в точности не смог бы описать, как именно всё произошло, хотя случившееся сделалось впоследствии частью моих страшных сновидений, благодаря «чёртовому ядру». Крестьянин приподнял шляпу и неожиданно выбросил руку, в которой была зажата мотыга. Я не успел метнуться ни вбок, ни как-то иначе отклониться от удара. Выручил конь. Словно почувствовав угрозу, жеребец перебрал ногами, и вместо железной тяпки в затылок мне досталось древком. Больно, так больно, что слёзы брызнули из глаз, стек повис на ладони и на пару секунд я выбыл из сознания. За это время бандит вцепился в меня обеими руками и стал стаскивать с седла. В этот момент сознание вернулось, и через слёзы я рассмотрел грязное обнажённое горло, а рука потянулась к кинжалу, который был спрятан в сапоге. Другого шанса у меня явно не предвиделось и как бывает в такие мгновенья, человек либо в страхе впадает в ступор, либо действует молниеносно, высвобождая наружу хищника. Удар прошёл прямо в обнажённое горло, по кратчайшему расстоянию и помноженный на инерцию падающего с лошади тела, кинжал вошёл по самую гарду. Крестьянин только и смог удивлённо выпучить глаза и всхлипнув, повалился со мною в дорожную грязь.
Многое решает удача и, несомненно, в этот день мне повезло ни один раз. Жеребец встал как вкопанный и страшно подумать, что бы случилось, если бы он понёсся, волоча меня за собой с застрявшей в стремени ногой. Оказавшись на корточках и силясь унять подступивший к горлу комок, я стал осматриваться. Непосредственной опасности вокруг себя я не заметил и, взглянув на своего несостоявшегося убийцу, брезгливо перевернул его, извлекая кинжал из страшной раны. Кровь тут же хлынула струёй и словно иссякший родник стала выливаться короткими толчками, заливая горло и стекая на землю. Не обращая внимания на остекленевшие глаза и кровь на одежде, я быстро обыскал бандита и обнаружил неприятную для себя находку. При всей ясности, что одежда ни коем образом не может определить национальность человека, один аргумент может точно указать на его религиозную принадлежность к какой-либо конфессии. Аккурат под страшной раной, на груди я обнаружил нательный крестик, православный. И эта находка оказалась подобно вылитого на голову ушата ледяной воды. Мне как-то и в мыслях не приходило, что можно ожидать неприятностей с этой стороны. Эта мрачная беззвучная трагедия, разыгравшаяся на границе с Валлонией, вела в Смоленск, к организации купцов-контрабандистов.

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Срез времени