Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Хрен знат


Хрен знат

Сообщений 231 страница 240 из 324

231

ИнжеМех
Всё исправил. Спасибо и с Новым Годом!

+1

232

Еще чуток ПМСМ-чиков.

Подкова написал(а):

В кильватере, как два судна обеспечения, следовали давешние [КВЧК]реаниматоры[КВЧК].

Со скучающим выражением на лице,[ЗПТлишняя] он вышел из туалета, потирая правый кулак.

Наверно[ЗПТ] в нём было больше пива. Мы дружно протопали по гулким ступеням, ворвались в замкнутое пространство, поравнялись с достаточно плотной,[ЗПТлишняя] встречной толпой.

Преследователей было не больше десятка, но даже на такой,[кмкЗПТлишняя] сравнительно короткой дистанции,[кмкЗПТлишняя] они растянулись метров на двадцать пять.

КМК, подчеркнутое можно убрать.

Последним бежал мужик, который рассказывал о судьбе футболиста Проскурина. Он меня не то,[ЗПТлишняя] чтобы не узнал, а просто не удосужился глянуть, кто там шагает навстречу. Никогда б не подумал, что такой эрудированный человек,[ЗПТлишняя] подпишется за какого-то там Бормана.

Трое суток скитаний по Питеру заставили выучить наизусть все точки отхода[Непонятно, почему "отхода". Может, просто "точки" (в кавычках)?]. Не переться же,[ЗПТлишняя] каждый раз,[ЗПТлишняя] на Московский вокзал?

Когда на душе полегчало[ЗПТ] и мир заблистал красками

Неочевидно, что до посещения "точки на Гоголя-9" мир казался черно-белым... Стоило бы это пояснить, КМК. Или мир может не "заблистать красками", а "стать снова веселым и дружелюбным", например.

— И то, и другое, — подумав, ответил он. — У того[первого], что от всех оторвался, была установка: в кратчайшие сроки пересечь улицу

Лето кружило голову. Незаходящее[может, лучше "Яркое"?] солнце отражалось от куполов, вывесок и витрин, отбрасывая на тротуары мимолетные блики.

— Дед, говоришь, при смерти? — переспросил он, как будто бы только что услышал ответ на свой последний вопрос, заданный ещё в баре. — Да, это причина. Но стоит ли ей в угоду[лучше "из-за нее" ("причина" — существительное неодушевленное)], поступать неизвестно куда, чтобы стать неизвестно кем?

на устном экзамене закесоню[если от "кессона" или "кессонной болезни", то с двумя "с"], не выплыву.

Что там[Даже если он служил "в забугорье", но сейчас же они в Питере; так что или "там сейчас", или "сейчас в Союзе".] сейчас в Союзе танцуют?

+1

233

ИнжеМех написал(а):

Незаходящее[может, лучше "Яркое"?] солнце отражалось от куполов, вывесок и витрин, отбрасывая на тротуары мимолетные блики.

Дык белые ночи. Солнце действительно незаходящее. Остальное исправил, спасибо!

0

234

На ставшей уже родной площади Стачек мы заняли очередь в кассу дома культуры имени Горького. Настолько долгую, что по нескольку раз, то один, то другой, бегали в общагу отлить. Это недалеко, через площадь, напротив. Я заодно достал из секретного кармана трусов последний свой четвертак.
       «В моём столе лежит давно под стопой книг, письмо одно», — звучало из встроенного динамика кассовой ниши. Это была самая популярная песня сезона. Я слушал её и представлял деревянный почтовый ящик во дворе нашего далекого дома. Как он там, без меня?
       Очередь впереди как будто стояла на месте, зато позади нас приросла настолько, что было жалко бросить всё и уйти. Ванька рассматривал симпатичных девчонок. Выбирал потенциальную жертву. Чтобы было, как он любил: «не корова, не крашеная и глаза голубые». А мне почему-то показался знакомым парень в морской форме. Умом понимаю, что ни разу его не видел, а вот, ворочается в душе какой-то червячок узнавания. И фланка у него интересная, я такой ни разу не видел. На левом рукаве, лычки в виде широких галочек от локтя и почти до плеча. А на обшлагах по четыре нашивки с узкими вензелями. Всё в золоте, всё блестит.
       Я, понятное дело, не выдержал, спросил его — кто и откуда. И ни одного точного попадания. На Камчатке и на Кубани он никогда не бывал. Ни разу не отдыхал в пионерском лагере у Черного моря. Даже в поезде «Ставрополь-Ленинград» в этом году не ездил. Потом Иван подошёл, поговорил с морячком. Ну, его больше интересовали дела прозаические — где учится, большой ли в этом году конкурс и до какого числа можно подавать документы на поступление.
       А я все стою и думаю, что этот пацан мне не чужой. Даже имя его могу угадать. То ли интуиция во мне говорила, то ли опять он? Кто он? — да живет во мне человек. Верней, не живет, а приходит на помощь, когда мне хреново.
       Помню зимой, c утра, бегу, тороплюсь в школу. Десять минут до звонка, не опоздать бы! В третьем классе учился, для меня это было как преступление. А на улице холод! Метель бросает в глаза белую пыль. Гололед на дороге снегом припорошило, а я ничего не вижу. Все мысли о том, как бы скорее перескочить. Сделал пару шагов, ноги разъехались и я, со всего маха, кобчиком об колею! Больно, аж ноги перестал чувствовать. Не то чтобы встать — ступнями пошевелить не могу. А слева самосвал надвигается, как будто в замедленной съемке. Вижу, что шофер тормозит, а машина его не слушается — гололед. Метрах в трёх это было от того места, где я потом умру. И вот тут-то, тот самый человек во мне первый раз и проснулся.
       — Выгребай, — говорит, — на руках! Плакать будешь потом.     
       Взрослым голосом было сказано. Вроде бы посоветовал, а так, что не ослушаешься. Стиснул я зубы и поволок свои непослушные ноги кратчайшим путём, к обочине. А самосвал что-то долго ехал последние десять метров. Сантиметрах в пяти от моих керзачей, его протащило. Шофёр увидел, что я цел, невредим — и по газам!
       Сел я тогда на портфель, отошел от боли, пустил слезу, да в школу пошёл, на заклание. Что интересно, на уроки не опоздал. Екатерина Антоновна на десять минут задержалась.
       Про этого человека, я никому, даже матери не рассказывал. Но интуиции верил. Она редко меня подводила. Вот и тогда, я будто               
предчувствовал, что напрасно стою в этой очереди. Билеты купили, но в танцевальный зал, нас не пустил контролер. Как он сказал, из-за «вульгарного внешнего вида».
       Иван побежал в общежитие, за галстуком и пиджаком. В моём гардеробе такой буржуазной роскоши не было никогда. Я повернул за угол и отыскал в очереди парнишку в приметной форме.
       — На вот, — сказал, протягивая ему номерную бумажку, — танцуй вместо меня.
       Рубль он держал в кулаке и сразу протянул его мне. Был бы это кто-то другой, я бы взял не задумываясь. Ну вот, девяносто девять процентов из ста. А тут… прям какой-то приступ гусарства.
       — Тебе сегодня нужней. И вообще это подарок.
       Я отвёл его руку и побрёл в сторону общежития. Интуиция утверждала, что всё сделано правильно, только мне всё равно было жалко и денег, и времени, потраченного впустую. Я ведь тогда даже не подозревал, что инвестирую в свое будущее, и ни одно вложение не принесёт мне таких дивидендов, как бумажный билет на танцы, стоимостью в один рубль.
       Поднявшись на третий этаж, я сразу же понял, что у нас снова проблемы. Всё, что наперекосяк, всегда косяком. Иван стоял у запертой двери нашей комнаты и вертел в правой руке обломок номерного ключа:
       — Вот бл…, не в ту сторону провернул!
       — Оба, похоже, оттанцевались, — сказал я не без ехидства. — Придётся ночевать у соседей. Есть, интересно, в этой общаге, какой-никакой комендант?
       — Должен быть. Только зачем он тебе?
       — Как это зачем? Он вызовет слесаря, который…
       — А ты не забыл, что сегодня суббота? Вот нечего делать той комендантше со слесарем, только ходить, да вытирать сопли разным криворуким придуркам, которые ломают ключи. И вообще, насколько я помню, нашу дверь можно открыть изнутри…
       Настроение у меня было ни в дугу. После знакомства с Иваном, мой, только что устоявшийся размеренный быт, будто пнули ногой под зад. Не прогулка по Ленинграду, а сплошной, нескончаемый поиск приключений и неприятностей. На языке, соответственно вертелась целая куча язвительных реплик, самая невинная из которых, «сила есть, а все остальное приложится». Только уважение к старшим, привитое мне хворостиною деда, не давало сполна облегчить душу и высказать свое накипевшее «фэ».     
       — Это мы ещё поглядим, кто из нас сегодня оттанцевался! — сказал вдруг виновник всех моих бед неожиданно бодрым голосом.
       Я встрепенулся. Кажется, в голове у него вызрел какой-то план.
       Иван отступил к противоположной стене коридора и, щурясь, рассматривал пространство под потолком. Выше дверного проема, над верхней притолокой, я тоже увидел небольшую оконную раму о два стекла, одно из которых почему-то отсутствовало. Была бы эта лазейка на уровне пола, я и сам бы пролез сквозь нее без проблем. Но на такой высоте?! Мне до этого подоконника и в прыжке не достать!

+5

235

Подкова написал(а):

Дык белые ночи.

Дык это-то бесспорно! Но действие же (в этом эпизоде) днем происходит? Пивнушка, потом толпа в подземном переходе, потом вот очередь в ДК... Явно не ночное время. Поэтому мне показалось, что задумываться средь бела дня о белых ночах как-то не совсем уместно. Но настаивать не буду. Наше дело предлагать, Ваше — отказываться. :)

+1

236

ИнжеМех написал(а):

Дык это-то бесспорно! Но действие же (в этом эпизоде) днем происходит? Пивнушка, потом толпа в подземном переходе, потом вот очередь в ДК... Явно не ночное время. Поэтому мне показалось, что задумываться средь бела дня о белых ночах как-то не совсем уместно. Но настаивать не буду. Наше дело предлагать, Ваше — отказываться.

Ни вашим ни нашим. Исправил на "вездесущее".

+1

237

— Ничего у тебя не получится! — сказал я, сравнив габариты Ивана с размерами этой форточки.
       — Нет, это мы ещё поглядим, кто из нас сегодня оттанцевался! — повторил, как мантру, Иван, снимая рубашку и туфли. — Держи! Остаешься за старшего.
       Он неслышно подпрыгнул, легко подтянулся, перехватился рукой и плавно вошел в отверстие руками вперед. Какое-то время под потолком оставались его пятки, но и они постепенно ушли вниз. За дверью не было слышно даже звука приземления тела. Всё это, от начала и до конца, было сделано им без усилий, рывков, сложным единым движением. Так легко, так грациозно, что я охренел.
       Через мгновение щелкнул замок.
       — Ни фига себе! Где это ты так научился? — не скрывая восторга, выпалил я, залетая в открытую комнату.
       — В учебке, — буркнул сосед, изучая царапину на животе, — кажется, это гвоздь, а не стекло.
       Я уже свыкся с мыслью, что вечерний поход в кинотеатр на фильм «Мировой парень» мне сегодня не светит. А так хотелось услышать новую песню в исполнении «Песняров»! Поэтому я вздохнул и взял в руки гитару.
       За окном, имитируя день, всё так же светило незаходящее солнце. Выходя на кольцо, звенели трамваи. Люди толпились у входа в метро. А Иван собирался на танцы. Судя по звукам, настроение у него было на уровне. За моею спиной дружно щелкали замки чемодана, встряхивалась одежда, коротко шоркала сапожная щетка. Потом мой сосед притих. Я оглянулся и опять офигел. Нет, этот человек никогда не перестанет меня удивлять! Прислонившись к спинке кровати, он откручивал с черного пиджака орден Красной Звезды.
       — Твой?! — сорвалось с моего поганого языка.
       Ещё до того, как вопрос прозвучал, я успел осознать всё его гнилое нутро. Еще бы у деда спросил: «А эти медали твои?» Слава богу, успел тотчас же извиниться. 
       — Да ладно тебе! — поморщился он. — Не ты первый спросил. Все удивляются: «Ах, такой молодой, за что?»  Я этот орден пару раз всего и надел. Больше не хочу. Один дедуля, участник Великой Отечественной, чуть ли ни в кощунстве меня обвинил.
       — Может быть, ты и прав, — подумав, сказал я, — на танцы не обязательно, а вот на устный экзамен по математике, я б на твоём месте точно пришел при ордене. Там тетка нормальная, сама за тебя ответит на все вопросы. «Отлично», скорее всего, не поставит, но без трояка не уйдёшь.
       — Не надену! — отрезал Иван.
       — Зря! Еще один год потеряешь. Ты где, кстати, служил, в десанте?
       — Нет, мы попроще… в рыболовных войсках.
       — А разве такие есть?! — опять удивился я.
       — Служил — значит, есть.
       — Вот как? И где это? Где, в смысле, служил?
       — На Ближнем Востоке.
       — Там разве еще стреляют?!
       — Там то? — Иван спрятал награду в коробочку из красного бархата и закопал в грязном белье, на дне своего чемодана. — Там это дело вряд ли когда-нибудь прекратится. Нефтеносный район. И люди там… любят повоевать… чужими руками. Благо, причина всегда под рукой.
       — Израиль?
       — Причём тут Израиль? Там на кону не страна с её исконными территориями, не какие-то высокие идеалы, а личная власть.
       — Как это? — не понял я.
       — А так. Русскому человеку, старик, это очень сложно понять. У арабов своя логика. Элита у них — это армия, генералитет, белая кость. У каждого за спиной лучшие военные академии Англии, Франции, США. Всё, соответственно, от рации и вплоть до подштанников, американского производства. Советское оружие вкупе с образованием, там не котируются. Это условный рефлекс. Ведь все они, еще с курсантских времен, поражали учебные цели с красными звездами на борту. Для элиты, дружба с СССР — это личная, ничем не оправданная прихоть Насера, а проигранная война — лучший способ избавиться от президента, чтобы занять его место. А простому феллаху какой интерес помирать за чьи-то амбиции? Ему и при англичанах жилось не хуже. Танкисты на марше выпрыгивали из боевых машин и зарывались в песок, завидев на горизонте силуэт сраного «Ирокеза». Только пинки и затрещины советских военспецов заставили личный состав действовать в соответствии с требованиями БУСВ и встречать супостата зенитным огнем из штатных танковых пулеметов… вот падла, застрял! — Иван в три приема засунул под панцирь кровати объёмистый чемодан и ещё раз сказал. — Остаешься за старшего. Буду после полуночи, если ночевать не оставят. Ну ладно, бывай. Потом как-нибудь расскажу про Ближний Восток…

+5

238

*      *      *

       Я лежал на мягкой перине, прятал глаза от режущих бликов солнца и думал о том, что моё настоящее детство неповторимо. Чем дольше я нахожусь в этой реальности, тем меньше совпадений с оригиналом. И те — в номерах центральных газет, да новостных передачах по радио. Да, крепко уже я в этом времени наследил. Если так дальше пойдёт, круги по воде дотянутся и до Ваньки.
       Он сейчас там. В Каире девять часов двадцать минут. По улицам ходит израильский спецназ под видом военного патруля, останавливает египетских офицеров, придирчиво рассматривает документы. Тех, кого надо, просит пройти за угол «для выяснения».  Если всё в его жизни сложится до мелочей, Ванька снова увидит и переживет то, что когда-то рассказывал. Только встретит ли он в общежитии Ленинградского института инженеров водного транспорта того, кто придет вместо меня? По-моему, этот шанс уже стремится к нулю.
       Судя по информационной картинке, арабы вели себя молодцом. На рассвете израильская авиация атаковала египетские аэродромы, но получила ответку:  силами ПВО сбито около сорока самолетов агрессора. Есть пленные летчики. К одиннадцати часам, основные бои разворачивались уже на Синае. Иордания открыла восточный фронт. Активно действовала ее артиллерия. А на севере,  в районе Тивериадского озера, вела наступление армия Сирии.
       Пресс-служба израильской армии во всеуслышание заявила, что ведет тяжелые оборонительные бои с египетскими войсками, которые ведут наступление в сторону их границ.
       Так ли оно было в прошлой моей жизни или не так, не с чем сравнить. Память не википедия. В ней мало чего отпечатывается навсегда.
        Судя по интонациям диктора, Советский Союз болел за арабов. Как будто предчувствовал, что утеря позиций на Ближнем Востоке, станет одной из причин его бесславной кончины. Сообщения из Каира были наполнены оптимизмом. От побережья Средиземного моря, арабские самолеты осуществляли ответные налёты на аэродромы противника. В своём выступлении Насер упомянул, что на стороне Израиля воюют летчики из Англии и США. В этой связи, он пригрозил перекрыть Суэцкий канал, если ему будут мешать «сбрасывать в море преступное сионистское государство».
       Крутой мужик! Я его, честное слово, зауважал, несмотря даже на то, что его не любил Высоцкий. Надо сказать, о политиках того времени мы судили по его песням, которые расходились от гитары к гитаре, из уст в уста, с сильными искажениями.  Магнитофонов-то в нашем городе ещё не было. Тем не менее, до нас доходило, что Мао Цзэдун — большой шалун, а Моше Даян — сука одноглазая. Обо всех с юмором и насмешкой, и только о президенте Египта Владимир Семенович высказался очень нелицеприятно.
       «Потеряли истинную веру,
       Больно мне за наш СССР.
       Отберите орден у Насера,
       Не подходит к ордену Насер»...
       Новости были скупы и расплывчаты. Каждый последующий  выпуск чем-то противоречил предшествующим. По информации агентства ТАНЮГ, наземные сражения уже охватили не только Синай, но и провинцию Газа. Это уже настораживало потому, что никак не вязалось с утверждениями пресс-службы израильской армии и президента Насера. Наверное, к месту событий еще не добрались военные корреспонденты, а связь между армией и генштабом египетских войск была заблокирована. Точно так же, как в прошлый раз. Низовые подразделения египетских войск, на уровне взводов и рот, были оснащены устаревшими советскими «Ландышами». А вот, полковникам и генералам было, наверное, западло таскать у бедра три килограмма чистого веса. Специально для них, на Западе были закуплены портативные американские радиостанции, которые легко помещались в кармане форменных брюк. Естественно, они были отключены в нужное время, на всех частотных каналах.
       Походу, хана арабам, — думал я, доставая из почтового ящика 
«Правду» и «Сельскую жизнь». —  Слишком мало в этом времени предпосылок, чтобы история не повторилась, не легла на Ближний Восток по старым лекалам. Итоги всех войн на Ближнем Востоке легко предсказуемы. И дело тут не в арабах, их слабом боевом духе и генетическом неумении воевать. К концу моей жизни, появятся в этом народе смертники с поясами шахида и вполне боеспособные армии, славящиеся средневековой жестокостью. Просто время еще не пришло. Мусульман  сейчас объединяет не радикальный ислам, а, как говорил Иван, люди, на место которых есть множество претендентов. За двенадцать с лишним часов, не поступило ни единого сообщения, что хотя бы одна бомба упала на Тель-Авив. Что это значит? — да только одно: египетской авиации, как и в прошлой реальности, больше не существует. А я-то думал!
Нет, плюс-минус один человек в маленьком городке европейской части СССР не может так быстро аукнуться на Ближнем Востоке. Земной шар слишком неповоротлив. А какая из меня точка опоры?
       Дома никого не было. Никто мне не мог помешать сделать себе послабление в строгом постельном режиме и насладиться свободой. Газеты я прочитал, сидя на маленькой деревянной скамеечке, под навесом из виноградника. При ярком солнечном свете, от которого отвыкли глаза, шрифт казался выпуклым и рельефным.
       Сообщения ТАСС до последней буквы соответствовали тому, что ранее говорилось по радио: «Советское правительство осуждает израильскую агрессию, требует прекращения военных действий и оставляет за собой право предпринять любые шаги, которые может потребовать обстановка». Про пилотов из Штатов, я вообще не нашел ни слова, а вот об англичанах упомянули. «По утверждению египетской стороны, в боях принимают участие британские самолёты». Строчкой ниже размещалось опровержение. Дескать, Лондон эти инсинуации отрицает и опять заявляет о своём полном нейтралитете.
       Нет, вы не представляете, как это интересно — читать старую       
прессу. В памяти всплывали названия несуществующих государств, имена забытых политиков, даже таких, о которых я раньше слыхом не слыхивал: Джордж Кристиан, Роберт Макклоски, Дэвид Дин Раск. Это чиновники из Пиндосии. От имени Белого Дома, строго по очереди, они озвучивали позицию своего государства.
       Первый сказал: «Соединенные Штаты приложат все силы, чтобы добиться прекращения военных действий, положить начало мирному развитию и процветанию всех стран региона». Второй уточнил: «Мы призываем стороны конфликта поддерживать Совет Безопасности в его стремлении немедленно установить перемирие. США останутся нейтральными в помыслах, словах и действиях». А часом позже, тот самый Госсекретарь Дэвид Дин Раск официально истолковал, для тупых, высказывания своих подчиненных: «Хочу подчеркнуть, что в любом своем значении слово «нейтральный», которое символизирует великий принцип международного права, не подразумевает безразличия. Тем более, безразличие недопустимо для нас, так как, подписав Устав Организации Объединенных Наций и являясь одним из постоянных членов Совета Безопасности, мы приняли очень серьезное обязательство делать всё возможное для поддержания мира и безопасности во всем мире».
       Это уже не двойные, какие-то тройные стандарты.
       А вот генерал де Голль порадовал новизной. Он заявил, что Франция придает меньшее значение узам, связывающим ее с Израилем, чем своим давним и тщательно оберегаемым интересам на Ближнем Востоке. Чтобы не подвергать эти интересы опасности, она должна занимать подчеркнуто нейтральную позицию, но, в то, же самое время, «осудит ту сторону, которая нападет первой».
       Президент Югославии Тито высказался без дипломатических экивоков. По старой партизанской привычке, он прямо пообещал оказать полную поддержку Египту в его справедливой борьбе. В том же ключе высказались сразу одиннадцать арабских государств.
       Карты боевых действий и сводок с места событий в газетах ещё не было. Военные корреспонденты рассказывали  о суровых буднях Каира. В городе шли учения по гражданской обороне. Несколько раз в день подавались сигналы учебной воздушной тревоги. Люди дружно гасило свет, не отходя от приемников. В эфире звучали военные марши, изредка — короткие сводки. Утром сказали, что сбито двадцать три израильских самолета, к вечеру эта цифра выросла до сорока двух. Армейские ставки не подавали признаков жизни…

+5

239

*      *      *

       О возвращении бабушки оповестил Мухтар. Услышав её голос, он всегда рисовал хвостом правильные круги. Ещё бы, кормилица!
       — Болееть он, — доносилось откуда-то с улицы. — Ох, даже не знаю. До завтрева вряд ли выздоровить…   
       С кем она там разговаривает? — сквозь щели в заборе мудрено рассмотреть. Но кажется, с кем-то из взрослых. Витьку Григорьева она бы отшила одной единственной фразой: «Не выйдеть, и всё!». А тут… слишком долго и обстоятельно. Ладно, пора линять. Нужно будет, сама  расскажет. Я аккуратно свернул газеты, засунул в почтовый ящик, вернуться в большую комнату и продолжил болеть во всех смыслах этого слова. За себя, да за друга Ивана, которому удача не помешает.
       В этом плане все-таки хорошо, что кардинальная альтернатива миру ещё не грозит. Пули будут попадать в строго определенное место, снаряды падать в одну и ту же воронку, а шары спортлото выкатываться на лоток в такой же последовательности, как раз и навсегда зафиксировано в еще не написанной истории тиражей.
       Лязгнула, наконец, пружина калитки. Бабушка закончила свои «траляляшки», и важно прошествовала мимо окна.
       Все старики того времени одевались почти одинаково. У дедов на головах — фуражки, шитые на заказ из диагонали защитного цвета, который впоследствии назовут ненашенским словом «хаки». У справных хозяек в ходу валяные ноговицы, прошитые лайковой кожей, цветастые платья с подолами ниже колен, а на плечах легкие куртки из черного бархата и пуховые платки. Настоящий оренбургский платок легко отличить от подделки. При кажущейся величине, он должен легко проскальзывать сквозь обручальное колечко любого размера.
       Елена Акимовна тоже держалась за эту моду. Она у неё была одна и на всю жизнь. Дед, правда, фуражек защитного цвета не признавал. Жарко в них голове при его ранении. Дома обходился соломенной шляпой, а в город надевал фетровую.
       Он заехал во двор через пару минут после бабушки. Верней, не заехал, а завел велосипед на руках и поставил его у лестницы, что ведет на чердак. В углублении над переносицей мелкие капли пота. Рубаха хоть отжимай. Намахался  тяжеленною тяпкой.
       — Ну, слава богу! — сказал. Надо понимать, пошабашил.
       Бабушка норовила ухватить меня за штаны, но промахнулась. Куда ей, с кастрюлей в руке? Я был уже рядом с дедом. Больной, не больной, а какой же я «хвостик», если его не встречу? Наверное, лет с пяти мы с ним, как иголка с ниткой. И виноградную лозу сажали у Корытьковых, и штукатурили стены на половине Ивана Прокопьевича.
       С окрестными пацанами я сходился трудно и долго. Народец суровый, неадекватный. Не умеешь за себя постоять — на улице ты никто. В лучшем случае, встретят подсрачником. Вот и держался за деда, пока ни напрактиковался давать ответку. Был у меня мастерок по руке и небольшая затирка. Еложу, бывало, раствором по стенке, если что-то не получается, в слёзы. Дед подойдет, поправит: учись, мол, ремесло на плечах не носить, а в жизни глядишь, пригодится…
       — Тут заяц гостинец тебе передал, — дед важно, не торопясь, снимает с руля потертую кирзовую сумку, — и куда я его положил?             
       — Какой ещё заяц?! — не сразу догнал я.
       — Откуда я знаю, какой? Среди моих знакомых нет ни одного зайца. А этот бежал мимо, хвостом отмахнулся от мухи, и говорит: «Вы, часом не дедушка мальчика Саши, который живет возле смолы?» — «Да, — отвечаю, — это мой внук». — «Тогда передайте ему кусочек белого хлеба. Пусть выздоравливает».
       Боже мой! Как я мог позабыть эту старую сказку о зайце?! Почему не забрал с собой, во взрослую жизнь, ни разу не рассказал своей маленькой дочери? Сколько смысла в слове беспамятство! Сначала мы уйдем от истоков, потом потеряем страну.
       Отворачиваюсь, чтобы скрыть набежавшие слезы, погружаю зубы в горбушку, пропахшую полуденной степью. Дед снимает с багажника мешок со свежей травой, ставит на место тяпку. Сейчас он пойдет ополаскиваться под душем. Поэтому бабушка не спешит разливать борщ по тарелкам.
       — Ну как тебе заячий хлеб? — нет, сел покурить.
       — Вкусно! — Говорю, не кривя душой. Разве бывает другим настоящий кубанский хлеб без диоксида серы, диацетата натрия, L-цистеина, сорбатов и эмульгаторов? А сам подбираю слова, думаю, как бы ему тактичней напомнить про стиралку и велосипед. Ну так, чтобы не обиделся. Эх, была не была! Выпалил, будто прыгнул с обрыва в реку, — только лучше б тот заяц снял с чердака «Белку» и «Школьника»!
       Дед плюнул, ушел в душ. Как и все в его времени, это тот еще ретроград. Я мысленно чертыхнулся: хреновый из меня менеджер. Не смог донести, выставить с выгодной стороны все прелести модернизированного труда.
       Бой курантов я пропустил. В эфире центрального радио шла передача «Время, события, люди». Очерк рассказывал о трудовых буднях Ленинградских метростроителей. Я уже приготовился сопереживать, но услышал из кухни нечто, для себя неожиданное:
       — Сашка, к столу, обедать пора!
       И так на душе стало хорошо, как будто меня простили после серьезной провинности. Я даже без лишних напоминаний слетал в огород и сорвал два стручка горького перца. Себе и деду.
       Борщ был наваристый, вкусный, со свежей сметаной. Бабушка убила на его приготовление два с половиной часа чистого времени. Без разных там скороварок, газовых плит и покупных приправ, на чистом, живом огне делаются такие шедевры.
       — Я кое-где в междурядье, по картошке веники досадил, — докладывал, дед. — Если погода даст, успеют созреть. Ты кстати, учителю своему спасибо скажи, — это уже он обратился ко мне. — Ох, и знатно его агрегат веничье очищает! Метелку почти не дерёт.
       Черт побери, это было очень приятно слышать! И главное, в тему сказал. Ну, как ударить в ту же самую точку?
       — Это же Юрий Иванович мне подсказал насчет велотяпки. Он свои десять соток пропалывает ею за час.
       Дед поперхнулся, закашлялся, набрал из ведра кружку воды, запил информацию.
       — Жри моучки, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла бабушка.
       Но Степан Александрович крепко уже завелся.
       — Ну ладно, велосипед, — сказал он с досадой в голосе, — в конце концов, это твой подарок, можешь его раскурочить. Ты мне честно скажи, зачем тебе «Белка»? Хочешь скрутить двигатель, чтобы поставить его на какую-нибудь чертовину? Смотри, если увижу, будет тебе…
       Дед ещё не придумал, как меня лучше гипотетически наказать, а я его уже перебил:
       — Хочу, чтобы ты её починил!
       — Я?! — изумился, он. — Ты часом внучок, не сказился? Нашёл, понимаешь, специалиста по стиральным машинкам! Может подскажешь как?
       — Девяносто процентов от всех неисправностей находятся визуально, — сумничал я и тут же сослался на авторитет, — так говорит наш учитель труда. Сними боковую крышку и сам увидишь, что нужно немного сдвинуть плиту, к которой крепится двигатель и натянуть ремень привода активатора.
       — Он там, на чердаке, уже всё излазил,  — предположила бабушка. — Ну, чисто американский шпион! Хоть под язык прячь, найдёт все одно.
       — Хворостины давно не пробовал! — дед опять взялся за ложку. — Дождётся он у меня…     
       — Тут Катька давеча заходила, — Елена Акимовна искусно перевела разговор в более безопасное русло. — в Ерёминскую она собирается, за клубникой. Нашего Сашку в помощники просит.
       Я посмотрел на деда глазами Мухтара. Всем своим преданным видом, упрашивая: ну отпусти! Не просто же так бабушка Катя отпросилась с работы, чтобы во вторник, в будний рабочий день ехать в такую даль? Запросто может случиться, что она уже знает, как превозмочь мамкино родовое проклятие.
       — С Пимовной можно, — сказал дед. — Пусть едет. Уж кому-кому, а соседке своей не помочь — это самое последнее дело.
       — Так болеет же он! — всплеснула руками бабушка и уронила ладони на фартук.
       — У неё поболеешь…
       Минут через сорок, оба наших семейства уже воплощали в реальность мою задумку. Степан Александрович шевелил наверху, Иван Прокопьевич страховал его с лестницы, а обе Акимовны осуществляли общее руководство. Нет, дурную работу дед бы делать не стал. Сначала он залез на чердак, снял боковую крышку стиральной машинки, убедился, что я был прав и только потом обратился за помощью к родственникам-соседям. Один бы он не управился. «Белка-2» — хламина килограммов на пятьдесят. У неё габариты впритирку с чердачным лазом.
       Меня, чтоб не путался под ногами, отправили в дом: «Не ровен час, сверху что-нибудь упадёт!» Я попытался типа протестовать, мол, не хочу, но за взрослыми с ответом не заржавеет:
       — Коза тоже не хотела идти на базар, — сказал дед Иван. — Так её за рога привязали к телеге и потащили.
       В общем, я следил за происходящим сквозь шипку окна. Видел лишь ноги Ивана Прокопьевича да нижнюю часть лестницы. Зато хорошо слышал все комментарии. К моему удивлению, никто ни разу не матюкнулся. Я покопался в памяти, но так и не вспомнил случая, когда бы мой дед, или другие взрослые козыряли на людях крепким словцом, и понял, чем это время так разительно отличается от моего бывшего настоящего. Пьяного могли и простить, но сказавший «моп твою ять» на автобусной остановке, стопудово гремел на пятнадцать суток. Не потому, что все такие культурные, просто это звучало, как вызов. Поистине, слово — начало всему: и хорошему, и плохому.
       На комоде тикали ходики. Упивалась дневным светом стайка индийских слонов, чтобы потом выделиться в ночи мерцающим зеленоватым сиянием. Аз есмь. И это самое главное.

+5

240

Глава 16. Ведовство по кубански       

       До позднего вечера я не находил себе места. Всё думал о предстоящей  поездке. Глаза бездумно блуждали по одной и той же странице книги, не считывая с неё никакой информации. Радио раздражало. Все передачи сливались в один, ничего не значащий, фон. Даже песня из кинофильма «Встречный» не будила в душе прежних эмоций.
       «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…»
Стоило лишь услышать эти слова, в детстве мне хотелось куда-то бежать, что-то делать. Чувство гордости, сопричастности с великой страной, переполняли душу неповторимым восторгом. Теперь же, прослушав текст и мелодию, я чуть не заплакал.
       Сволочь! — сказал я себе, битому жизнью, старому человеку, — ну, что тебе сделала эта песня? Почему ты не захотел, чтобы она звучала по радио до самой твоей смерти? Неужели было так трудно не называть пионерский галстук «ошейником», не издеваться над помполитом, пользуясь его малограмотностью, не рассказывать анекдоты о Брежневе? Каждый день своей взрослой жизни ты убивал веру в эту страну и в себе, и в тех, кто стоял рядом. А потом еще удивлялся, когда развалился Союз.
       Весь в расстроенных чувствах я вышел во двор. Как у условно выздоровевшего, была у меня теперь свобода передвижения без права выхода за калитку. Взрослые были при деле. Дед копался в стиральной машинке. Затягивал гайки крепления двигателя семейным ключом. Судя по тазику с грязной водой, в котором гуляла грязная мыльная пена, бабушка здесь уже побывала и теперь готовила начинку для пирожков. Без них в дороге никак. Мимо смолы прогрохотал на бричке Иван Прокопьевич. Обернулся, кому-то кивнул головой. Из-под соломенной шляпы мрачно свисали усы.
       Наивные люди благословенного времени. Работа по дому и на земле у них не считалась работой, высшим судом и совестью была людская молва. Проявлялись у этого поколения и другие нелепые принципы и табу. Нельзя было, например, целиться в человека даже из игрушечного ружья. Поэтому мы, пацаны, уходили играть в войну на дальние капониры. Во время оккупации, немцы там расстреливали партизан и евреев. Вот и не строились люди на капонирах — примета плохая.
       Я поискал глазами свой маленький велосипед.
       — Забыл, — честно сказал дед, проследив за моим взглядом. —
Не до него было, столько мороки! Достану, когда вернешься, ни к чему он тебе сейчас. Я ведь, Сашка… от чёрт! — он захлопал себя по карманам, — ты не видел мои очки?
       Насколько я помню, этот вопрос он задавал чаще, чем «что получил». Очки были на месте. В смысле, у деда на лбу. Именно там он их всегда забывал. Разобравшись с проблемой, Степан Александрович повеселел, отложил в сторону крышку, закурил армавирскую «Приму»:
        — Я ведь, Сашка, твоего «Школьника» когда еще разбирал? — ты и в третий класс не пошёл. «Собачки» там никуда не годятся, вконец износились. Заднюю втулку надо менять, а где её взять? В магазинах таких нет. Ты бы это, натаскал воды из колодезя. Будем с тобой стиральную машинку испытывать.
       — Худобу не забудь напоить, — поддакнула бабушка. — Да смотри там, не надрывайся, по полведра набирай. И яйца свежие в сажке посмотри.
       Не любит она без хорошего дрына бывать в загоне для кур. Боится петуха Круньку. Он и, правда, дикий, дурной. На прошлой неделе так шпорой её саданул, что до сих пор хромает.  Кидается даже на деда. А голову ему не свернули только лишь потому, что, больно красив, подлец. Таких петухов рисуют на иллюстрациях к русским народным сказкам. Да и любимец он мой. Вырос у меня на руках из пушистых комочков. Как хозяина чтит. Только откроешь калитку — Крунька делает вид, что убегает. Сделаешь пару шагов в его сторону, он голову в плечи — и, типа, оцепенел. Посадишь его на колено, шею почешешь, брови погладишь:
       — Круня хороший!
       Торчит, падла, и белыми пленками глаза прикрывает…
       Вода в нашем колодце опустилась до нормального уровня, но дно еще не просматривалось. Скоро осядет муть, и только мокрая полоса на нижнем наборном кольце, будет свидетельствовать о том, что до этой границы поднималась река. Такое оно, здешнее лето.
       Живность я напоил. Если бы не петух, мне бы не дали сделать даже такую малость. А вот за чистой водой на железку, бабушка сходила сама. Ту, что я натаскал для стиральной машины, она конкретно забраковала:
       — Дюже грязная. Все простыни извозюкаю.
       — Да ты никак стирать собралась?! — наконец-то догнал дед.
       — Что не так?! — Елена Акимовна подбоченилась. — Я выварку для чего ставила? Пашка вон, пододеяльники принесла…
       Железная логика. Непробиваемая.
       До поздних июньских сумерек в нашем дворе пахло хозяйственным мылом. Его измельчали на крупной тёрке. Перед загрузкой белья, в тёплую воду добавляли немного соды. Всё согласно инструкции, которая нашлась за божницей.
       После ужина бабушка наведалась к Пимовне. Заодно отнесла
тарелку с «отдачей». Вернувшись, сказала:
       — Отправление в пять. Чтобы был на ногах. Никто тебя три раза будить не будет.
       Как долго ждать до утра!

+5


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Хрен знат