Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Чистая кровь


Чистая кровь

Сообщений 1 страница 10 из 25

1

Пока у меня по техническим причинам застряла вторая часть "Альвийского леса", я тут доделал еще один долгострой, на этот раз малый.

Вашему вниманию предлагается произведение под названием «Чистая кровь».
Жанр его — мистика и хоррор. Формат — повесть, объем чуть больше четырех листов.
Действие происходит в наши дни на острове в некоем условном средиземноморском государстве, что-то между Грецией, Хорватией и Италией (скажу честно: писалось с Крита).
Преподаватель германского университета, попавший в сложную жизненную ситуацию, вынужден на некоторое время оставить работу и приезжает на родину, на этот самый остров.
Там ожидает его много странных и страшных событий, а также необходимость сделать жизненный выбор.

СТРОГО 18+!

Отредактировано Pascendi (04-07-2018 23:01:21)

0

2

1
Когда я вышел из салона самолета на трап и почувствовал, как меня обнял теплый и мягкий воздух, в котором сквозь запах сгоревшего керосина пробивался влажный аромат близкого моря, я вдруг ощутил себя легким и пустым, будто плыл в нагретой солнцем воде. Я был дома, спустя почти двадцать лет. Все-таки, какими бы ни были мы сейчас космополитами, родина есть родина.
Было прохладно; обычно в наших местах в это время немного теплее, даже ночью. Но там, откуда я прилетел, вообще лежал снег, а влажный ветер резал лицо и заставлял глаза слезиться.
Я быстро прошел паспортный контроль, получил свой нехитрый багаж — старый пошарпанный чемодан на колесиках, и вышел к стоянке такси.
На позднем рейсе было не так много пассажиров, едва ли не меньше, чем скучающих таксистов, и моя очередь подошла быстро. Дряхлый дедуля в коричневом потертом костюме, вряд ли моложе моего собственного деда, кинулся было к моему чемодану, положить в багажник. Я, разумеется, сделал это сам. Старик радовался и благодарил ровно до того, как я назвал место назначения. Полтораста километров по узким горным дорогам, ночью и без фонарей, вызвали у него непроизвольный тяжелый вздох. Но в наши дни каждый грош даётся не даром, и мы погрузились, наконец, в машину.
Чтобы утешить старика, я подарил ему огромный спелый гранат, который мне, как и остальным пассажирам, всучили при посадке в самолет в честь новогоднего праздника (до него, собственно, оставалось часа три, и всё говорило, что мы с дедом встретим его в дороге). Таксист опять заулыбался, завел мотор, и мы тронулись.
Вначале я внимательно смотрел по сторонам, пытаясь заметить знакомые места и здания. Таких было довольно много, хоть и меньше (сильно меньше) половины. Но вскоре мы выехали из административного центра, свернули с национального шоссе и оказались на одной из тех самых горных дорог. Смотреть стало не на что: чернота по сторонам, желтый свет фар на асфальте впереди и отдельные огоньки вдалеке по бокам. Дорога, правда, была куда лучше, чем во времена моей юности; движение убаюкивало, и, несмотря на включенную водителем музыку (а может, благодаря ей), я задремал. Благо дедуля оказался, в отличие от подавляющего большинства наших водил, неразговорчивым.
Мы ехали почти два часа, за которые я почти выспался. Это была компенсация за бессонные недели перед отъездом, заполненные формальностями, пьянством и неприятными мыслями. Я, собственно, фактически потерял работу. Десять лет, потраченные на карьеру университетского преподавателя, полетели в бездну. Да что говорить — я потерял всё: семью, детей, дом, сложившийся быт…
Как говорится, профессиональный риск: преподаватель и сексапильная студентка. Не первый раз, не первый я. В университетской среде случается, и довольно часто, несмотря на новые веяния.
Но не каждый раз студентка, поняв, что преподаватель не собирается из-за нее разводиться с женой, кончает с собою, и не каждый раз у нее оказывается дядя — заместитель министра.
Эта история поставила крест на моей семье, собственно, лишь окончательно оформив то, что было давно свершившимся фактом. Жасслин давно была вся в своем бизнесе и вся в своих проектах. Я был ей нужен для упорядоченного секса дважды в неделю и для приличия, впрочем, последнее интересовало её все меньше и меньше по мере того, как все больше и больше её подруг разводились со своими мужьями. Возможно, она мне изменяла; я не хотел этого знать. Жалко было только дочек — совершенно очевидно, что в нынешней ситуации при разводе я потеряю право их видеть.
Хуже то, что эта история поставила крест на моей работе. А ведь всего ничего оставалось до заключения тенюры — пожизненного профессорского контракта. Моя карьера в университете была довольно успешной, главным образом благодаря тому, что я постоянно получал гранты на весьма приличные суммы от промышленности и государственных структур. У меня были связи еще со времен моей работы в представительстве основного поставщика наших технологий, да и жена по своим контактам подкидывала нужных людей. С десяток моих личных патентов, полученных в разные годы, давали мне необходимый авторитет. Да и организатор я неплохой.
Но больше всего я люблю преподавательскую работу. Зажигать огонь в глазах студентов, заставлять их слушать меня с открытыми ртами, вовлекать их в творчество. Приучать чувствовать удовлетворение от процесса исследований, от процесса решения проблем — которое сильнее, чем от полученных за это денег.
И вот этого всего я лишился едва ли не в одночасье. Меня вызвал декан и сказал:
- Немедленно бери творческий отпуск. Тебе положено на будущий год, но это я улажу. Чтобы тебя год никто здесь не видел. Будем надеяться, что за это время все уляжется. Потом вернемся к вопросу о твоем контракте.
К сожалению, из-за того, что я еще не имел перманентного контракта, декану не удалось выбить для меня оплату творческого отпуска. Так что я лишился еще и средств к существованию (ну, не то, чтобы совсем — роялти за патенты, общипанные, правда, женой еще при начале бракоразводного процесса, — и еще кое-какие доходы остались, но преподавательская деятельность, с учетом грантов, приносила мне куда больше).
Кто-то из подруг Урсулы — так звали девицу — настучал, как принято у немцев. Но в полиции на меня ничего не нашли серьёзнее, чем неоднократные задержки на работе с перспективной студенткой, разумеется, для завершения важных экспериментов и консультирования по написанию статьи. В университете всё поняли, однако они не менее меня были заинтересованы замести мусор под ковёр, потому что возьмись за это дело пресса — и вылезло бы столько всего… Уж я бы точно поделился многим из того, что знал, если бы на меня наехали. А кроме меня — было ещё кому.
Декан мой с первого дня был на моей стороне (ещё бы, через меня шла половина грантов факультета от промышленности, и результатами он хвастался на каждой конференции и на каждом заседании ректората). Я, в общем, не в обиде ни на него, ни на университет: заместитель министра, хоть и не профильного министерства, вполне в состоянии нагадить университету, да хоть по партийной линии. Мысль пересидеть год была правильной, потому что — там как раз выборы, и у того министерства точно должно поменяться руководство: свободным демократам в этот раз не светит, да и в коалицию им, скорее всего, не влезть.
Куда деваться на этот год, я не смог придумать. Оставаться в чопорной Германии, где находился университет и где были все мои деловые связи, явно не было смысла. Я решил взять паузу и наведаться в родные места.
Прямого рейса из университетского центра на наш остров нет, и мне пришлось лететь через столицу родной моей страны. Я никогда не любил этот жаркий, душный, бестолковый город, населенный высокомерными и отчужденными людьми. Мне как-то пришлось пожить там почти полтора года — когда я только еще уехал с острова. Было мне всего шестнадцать лет в то время. Там я впервые понял, что есть места, где ты никогда не станешь своим. Там мне пришлось перенести настоящие обиды и унижения, не имевшие ничего общего с теми детскими обидками на родителей и семью и с теми школьными подначками, что я считал унижениями до тех пор. Там я приучился не стесняться, хватаясь за любую работу — на самом деле любую, лишь бы платили. Там я понял ценность образования. И там я смог заработать на первый год обучения — тяжелым и неблагодарным трудом, экономией на всём, включая еду, отказом не то что от развлечений — от элементарного отдыха.
Лет десять назад у нас в национальной столице устроили олимпиаду, и к ней был выстроен новый международный аэропорт. Я попал туда впервые. Оказалось, что там довольно удобно и даже уютно, что мне весьма пригодилось, так как между прилетом и рейсом на наш остров пришлось ждать больше трех часов. За это время я успел плотно поужинать (и довольно вкусно: жареная дорада и рис со шпинатом, которые я запил бокалом прекрасного мосхофилеро) и сбить сонливость тремя чашками кофе.
И вот, наконец, я еду домой, туда, где вырос и откуда уехал чуть меньше двадцати лет назад. К родным людям, которых не видел большую часть своей жизни.
Водитель преувеличенно громко возгласил: «Господине, уже Алунта! Куда едем тут?». На часах было без двадцати двенадцать; мы доехали быстрее, чем я думал.
Я выпал из дремоты и стал показывать дорогу до родительской усадьбы. По нашим узким средневековым улочкам не так просто ехать, и еще сложнее в них ориентироваться. Я не дал таксисту свернуть на центральную улицу с громким названием Проспект национальной независимости и уклоном градусов в двадцать: вместо этого мы поехали по объездной грунтовке вокруг городка. Впрочем, сейчас это была уже не грунтовка и уже не объездная: довольно приличный бетон и новые дома там, где когда-то были поля, принадлежащие семействам Каридес и Селимене. Старые, заброшенные поля, заросшие низкими кустами шалфея. Теперь вместо них были двухэтажные бетонные коробки, крашенные в белый цвет, с одинаковыми силуэтами, одинаковыми окнами, одинаковыми крышами из полимерной черепицы и одинаковыми крошечными садиками, какими погнушался бы любой из моих знакомых жителей старой Алунты.
Но вот и проулок, шириной чуть больше, чем ширина старого «Мерседеса», на котором мы ехали. Проулок, ведущий к усадьбе моих предков. Проулок, перекрытый сверху парусинными полотнищами и диким виноградом, пахнущий старым деревом, пылью и пряностями, совсем как в детстве. Проулок, освещенный единственной тусклой лампочкой, висящей на древнем проводе.
Проулок, в самом начале своём перекрытый чьим-то ржавым пикапом.
Я выругался, плюнул, расплатился с таксистом, забрал свой чемодан и потащился пешком. Двести метров — не расстояние.

Отредактировано Pascendi (04-07-2018 23:20:51)

0

3

2
Дома, как и ожидалось, никто не спал.
Кто же спит меньше чем за полчаса до наступления Нового Года? Только мелкие, которых укладывают в девять, да и те изо всех сил стараются не заснуть, чтобы увидеть Санту, приносящего подарки. (Когда я жил еще здесь и сам был мелким, мы ожидали Святого Николаса, и не на Новый Год, а на Рождество. Тогда еще не было у нас в деревне по телевизору круглосуточных каналов с американскими мультфильмами и «кино для всей семьи». Тогда про Рождество и Новый год рассказывали дома и в церкви.)
Мне открыли дверь не сразу — видно, не ждали никого. Новогодний праздник семейный, не для чужих, в отличие от Рождества или дня Святого Юрги. Я стоял перед тяжелой, старинной, резной дубовой дверью, каждая трещинка которой была знакома мне с детства, и истекал слюной. К полуночи положено готовить жареное мясо на угольях. У нас всегда делали к нему соус из томатов с травами, и вот сейчас пахло именно мясом и именно соусом, точно так же, как в детстве. Не знаю, сколько надо съесть и как себя чувствовать, чтобы от этих ароматов не проснулся аппетит, до спазмов в желудке.
Парень лет двадцати, который отворил мне дверь, не знал меня — и мне был не знаком. Он с недоумением взглянул мне в лицо:
- Господине?
- Добра Нова година, человече. Я Юрги Триандес.
Он вспыхнул, засуетился и повел меня в дом, треща по дороге. Его звали Алекси, он был из наших троюродных.
В огромной парадной зале, где еще при мне устроили летний ресторан для туристов, сегодня было малолюдно. У камина сидели мать, дядя Такис и дед, мои племянники-школьники Костар и Павол  устроились на древнем диване, покрытом белоснежным чехлом с цветочной вышивкой. Три младших женщины — вдова старшего моего брата Мария и мои незамужние тётки, родная и двоюродная, соответственно, младшие сёстры отца и двоюродного дяди Такиса — были на ногах, таская на стол, составленный из ресторанных столиков и покрытый старинной, позапрошлого века, скатертью, обычные новогодние блюда: тушеную баранину, салат из огурцов помидоров и феты, орзо[1] в густом томатном соусе с базиликом и сыром. Четверо чьих-то детей старшего школьного возраста, одетые в неудобные национальные костюмы, делали вид, что они взрослые, чинно сидя у этого стола. В углу напротив камина, уперев лиру в левое колено, возил смычком по струнам дряхлый лирник[2]; рядом с ним щипали струны гитарист и гусляр.
Все было как обычно. Как сто, четыреста и тысячу лет назад. Семейство Триандес празднует Нова Година. Только четыреста лет назад семейство Триандес владело половиной острова, а две тысячи двести лет назад — князья Триандес привели на этот остров гайтаров на шести десятках лодей, вырезали всю здешнюю знать, заняли ее место и держали остров тысячу семьсот лет, пока турки не захватили Гайтарон и не оставили подвластные ему острова без поддержки.
После двух последних войн (дай всевышний, чтобы они были и впрямь последними) турки сидят тихо, развивают туристическую индустрию, шьют неплохое белье и очень хорошую (и дешёвую) обувь, потихонечку восстанавливают коммерческий флот. Их религия, которая когда-то способствовала завоеваниям, в нашей стране официально не поощряется и государством не поддерживается.
И слава богу.
У нас их очень не любят. Очень. И есть за что.
Когда в Состорин, столицу острова, приходит оттуда круизный лайнер и турки, со своими замотанными в платки тетками и крикливыми, невоспитанными отпрысками заселяются в пятизвездочные отели — на сутки, что им разрешено быть на берегу без визы — нет такого повара, чтобы не плюнул им в тарелку перед подачей.
Восемь восстаний было на нашем острове. Девяносто восемь монастырей существовало до этих восстаний. Почти миллион населения жили перед восстаниями.
Два монастыря остались, когда союзная комиссия официально присоединила остров к нашему национальному государству. Меньше двухсот тысяч населения. Три семьи князей из шестидесяти семи.
Ни одной семьи из простых, где никто не потерял бы родню. Почти всю родню.
Наши родство помнят. До десятого колена, без этого здесь не выжить. Чужой не может устроиться на острове ни в государственных структурах, ни в серьезном бизнесе. Недвижимость — да что там недвижимость, каждое дерево из плодоносящих: оливы, персики, абрикосы, орехи, черешня — всё кому-то принадлежит. То, что отхватили себе когда-то турки — вернулось законным владельцам по реституции больше века назад, еще после первой Великой войны.
Считанных полторы сотни имений остались выморочными и были национализированы. И из тех больше половины потом были распределены по дальним родственникам погибших семей.
Родство, вот что главное в нашей стране, а особенно на островах. А особенно — на нашем острове. И чем ты к более важной семье принадлежишь — тем важнее родство.
Помню, мне пришлось консультировать один крупный континентальный банк. Я выяснил вот что. У них в филиале, расположенном в одном из городов нашей страны, некая дама, недавно принятая на работу, — по естественному незнанию банковских правил — совершила сделку, которая опустила банк на 150 тысяч евро. Сумма, мягко говоря, немалая. Руководство банка, сидящее в Париже, постановило её уволить и подать на нее в суд.
И вдруг звонит из филиала его директор, наш, местный уроженец. И просит:
- Можно ли нам взять даму на поруки? Мы тут деньги собрали, полную сумму убытка.
Я спросил председателя правления: «Правильно ли я понимаю, что в этом филиале работают только и исключительно кровные родственники?»
- Разумеется, — ответил он.
У нас это нормально. Родню никто не обидит. Родного (родственного, хоть через восьмидесятое колено) человека обязательно устроят на хлебное место. Работать он будет добросовестно, но не в интересах компании, а в интересах рода, конечно же.
Я долго думал, можно ли это совместить — и не придумал, как. Дело с дамой, кстати, благополучно замяли, причём так, что в Париже долго удивлялись.
Но здесь, в Алунте, среди своих, среди родни и в условиях, когда сам я ни на кого вне семьи не работаю — мне было наплевать.
Поэтому я низко поклонился деду, а потом бросился к матери, упал перед нею и обнял её колени.


[1] Орзо — разновидность пасты, мелкие макаронные изделия в форме рисинок.
[2] Лирник — музыкант, играющий на лире, архаичной разновидности скрипки в корпусе вдвое меньшего размера, которую ставят вертикально, упирая в левое колено. Лирники обычно исполняют народные песни и баллады, причем, как правило, поётся куплет с припевом, после которого мелодию подхватывает и повторяет лира.

0

4

3
Мать улыбнулась (хоть я этого и не видел; понял только по интонации) и сказала:
- Хорошо, что ты приехал, Юрги!
Я поднял на нее глаза. Она и вправду была мне рада.
Тут откашлялся дед. Я повернулся к нему, вставая с колен.
- Ты растолстел, — сказал он с осуждением.
Ну да, я не следил за собой последние десять лет. У меня были другие заботы.
- И ты сутулишься, — сказал дед уже даже не с осуждением, а с отвращением.
В наших краях не принято сутулиться. Мужчины до самой смерти сохраняют выправку, держа голову кверху, а позвоночник прямым.
Ещё бы — каждый день двенадцать-пятнадцать километров по горам, за овцами.
Дед сидел в своём неудобном древнем кресле прямой, как спортсмен. На нём была бордовая национальная рубаха с вышитым косым воротом, заправленная в чёрные облегающие брюки. Высокие, до колена, сапоги из хорошо выделанной светло-коричневой кожи плотно облегали икры. Начинающую седеть, но ещё густую шевелюру обматывала чёрная вязанная крючком сетка — национальный головной убор для ситуаций, когда нет дождя или ветра, а голова должна быть покрыта.
Голова всегда должна быть покрыта. Кроме того времени, когда мужчина спит.
Седые дедовы усы были опущены по сторонам, выдавая неудовольствие и неприязнь.
Я не ждал ничего другого. Я удрал с острова без благословения его и моих родителей. Я сделал свою жизнь и карьеру сам, никого из них не спрашивая.
Я был отрезанный ломоть.
Дед смотрел на меня как на чужого. Как на неприятного чужого, от которого не знаешь, чего ждать.
- Ну, садись за стол, раз уж приехал, — сказал он, показав мне место в конце стола.
И я сел, и мне подали глубокую глиняную миску с ювеци[1] из молодой баранины, где мелкие клёцки из теста обильно пропитывал красный пряный соус с большим количеством перца, корицей и гвоздикой. И мне налили в большой стакан красного домашнего вина, тёмного почти до синевы.
И дед встал со своего кресла и тоже сел к столу. И все, кто еще не сидели у стола, без суеты, но быстро заняли положенные им места. У нас каждый знает, где кому прилично сидеть на семейном празднике.
И даже лирник пристроился на тяжелом дубовом стуле — в конце стола, рядом со мной.
Почему-то за столом не было дяди со стороны матери, но присутствовал отцов двоюродный брат — мрачный и недовольный, будто и не праздник.
Дед обвел всех тяжелым, неприязненным взглядом из-под густых, тяжелых, седых бровей. Все затихли в ожидании.
До Нового года оставалось пять минут.
Дед приподнял старую, массивную и тяжелую глиняную кружку, единственный сосуд, из которого он пил:
- Да будут благословенны все, сидящие за этим столом! Да покровительствуют им наши Боги!
Он приподнял кружку и, повернувшись, плеснул из нее в очаг, расположенный по традиции за его спиной — от очага и отсчитывались почётные места за столом.
И все, синхронно, будто репетировали, отлили по глотку из своих посудин на пол, специально по этому случаю обильно посыпанный свежей соломой.
Я чудом не задержался — что было бы неприлично. Сработали рефлексы, вбитые с детства.
Дед выдержал паузу и, подняв посудину в воздух, обвел присутствующих взглядом, после чего молча присосался к ней и выпил в несколько глотков до дна.
Выпили и все остальные, не исключая школоту — за что в Германии семейство могло бы крепко пострадать, узнай об этом в социальной службе. Все-таки в наших краях жизнь подчиняется больше семье, чем безличному и равнодушному бюрократическому государству.
Доброе молодое вино с наших семейных виноградников не бьет в голову. Оно пьется как вода и освежает, утоляя жажду. Только надо хорошо закусывать, и не надо пить больше, чем ты можешь — иначе завалишься где-нибудь, когда тебя неизбежно подведут ноги, и проспишь до утра. Хорошо, если ты дома, со своими — а вот пить в какой-нибудь таверне надо аккуратно.
Не то, чтобы могли обобрать спящего — у нас это невозможно, разве что приезжие пошалят, — но под утро может быть холодно, так что недалеко и до простуды.
Я давно не пил хорошего красного молодого вина. Где его брать в Германии? Испанская Риоха — не то, итальянские в нашем городе почему-то редки, а хвалёные французские вина могут нравиться только тем, кто вино не пьет, а дегустирует, и не для удовольствия, а чтобы потом об этом рассказывать.
Только наше, родное, из местного винограда мосхомауро или леатико, которое пьётся как вода и радует как поцелуй — но откуда оно в стерильных универсамах северной страны, одинаковых до отвращения, и не работающих по вечерам?
Здесь оно было, и было оно не просто местное — оно было своё.
Пока все допили, часы пробили двенадцать. Звук этих старых, позапрошлого века, часов заставил меня вздрогнуть. Я будто провалился во времени в те годы, когда я делал уроки, сидя здесь, в этом зале, еще до того, как в него стали пускать туристов.
Тут и пахло как в детстве, теми же пряностями и терпкими мамиными духами.
За воспоминаниями я даже не заметил, кто и когда подлил мне вина в бокал. Дед тем временем снова поднял свою кружку:
- Выпьем за Юрги, который приехал домой! За то, чтобы он остался здесь, где его место и долг!
Я вздрогнул. Оставаться в Алунте больше чем на пару месяцев отнюдь не входило в мои планы, а про какой-то «долг» я вообще слышал впервые. Но дед смотрел мне прямо в глаза, и старый детский страх перед ним заставил меня кивнуть и выпить. До дна, как и дед. У нас это значит — «я принимаю тост и придаю важное значение тому, что в нем сказано».
Третий тост дед произнес, как и положено в наших краях, за умерших. Он перечислил всех близких родственников — и я впервые узнал, что умер брат моей матери — и почему-то особенно выделил отца.
Отец умер лет пятнадцать назад, когда я был уже в Германии и работал в представительстве фирмы ***. Меня уведомили об этом сухой и короткой телеграммой (тогда еще ходили телеграммы, а интернета и электронной почты не было в Алунте). Подробностей я так и не узнал, да и не хотел знать: мне было не до них, а до себя, надо было строить карьеру, да и с личной жизнью тогда были проблемы.
Дед и сейчас не сказал ничего определенного о том, как умер мой отец (а ведь ему оставалось меньше года до пятидесяти — в таком возрасте у нас мужчины обычно не умирают своей смертью).
Помянул он и моего старшего брата Консту, который не так давно разбился на мотоцикле. Я вообще не понимаю, как на нашем острове по нашим горным дорогам можно гонять на двух колёсах: разве что как способ самоубийства. Да и на четырёх, вообще-то. Не зря, ой, не зря по обочинам дорог столько крошечных часовенок в честь погибших…
Три тоста, три бокала, выпитых до дна — это бутылка красного. Я не привык столько пить, тем более, так быстро. Несмотря на похвальные качества нашего вина, меня повело, в голове шумело, и я уже не очень хорошо соображал, тем более, что всё это наложилось на тяжелую дорогу и короткий, урывками, сон. Но выйти из-за стола без разрешения не могло бы прийти в голову человеку, воспитанному в Алунте, в семье Триандес. И я мужественно терпел, сосредоточившись на двух вещах: не сказать ничего глупого и не заснуть прямо за столом.
Четвертый тост был неизбежен, как наступление восхода после ночи. Он был за процветание дома Триандес, за что снова стоило выпить до дна.
Мне стало одновременно весело и грустно; хотелось пожаловаться матери на несправедливость жизни — и в то же время спать. Как всегда, когда выпью лишнего, я зажмурил левый глаз: он у меня видит хуже правого, и, если я пьян, мне это мешает.
В какой-то момент я заметил, что дед пронзает меня взглядом своих темно-карих очей. Я поднял взгляд, и дед, обратившись ко мне, сказал что-то, чего я не понял. Я, кстати, еще в аэропорту заметил, что понимаю не всё, что говорят мои соотечественники — и, видимо, говорю не совсем так, как они. Все-таки два десятка лет в другой стране, где мне практически не приходилось общаться на нашем языке, не прошли даром.
Дед заметил, что я его не понимаю, но, видимо, приписал это вину, а не отсутствию языковой практики. Он нахмурился и велел мне идти спать — снова таким тоном, будто говорил с червём, выползшим из-под камня.
И я пошел спать. Не сам: меня кто-то провожал, возможно, тот же Алекси.
Не помню.


[1] Ювеци — национальное блюдо из теста с тушёным мясом, овощами, сыром и соусом.

0

5

4
Спал я ужасно.
Я точно знаю, как я умру: во сне, от удушья. Это называется «ночное апноэ»: стоит глубоко уснуть, как нёбо и язык перекрывают дыхательные пути, и человек просто перестает дышать. Потом, если повезет, просыпается от недостатка воздуха, с колотящимся на запредельной частоте сердцем, и лихорадочно, судорожно, многократно вдыхает, пытаясь расправить легкие и загрузить себя кислородом.
И так — много раз за ночь, иногда каждые несколько минут. Выспаться при этом невозможно, встаёшь разбитый, с тяжелой пустой головой и вялостью во всех членах.
Такое часто бывает у людей грузных (а во мне сейчас больше двадцати килограмм лишних), склонных к храпу из-за чрезмерно мягкого заднего нёба, а также при проблемах с носоглоткой (у меня смещена носовая перегородка — результат драки в баре еще на первом курсе. Это можно поправить хирургически, но у меня то денег не было, то времени. Да и боюсь я, честно говоря: операция довольно болезненная, хотя и делается под местной анестезией).
В те недолгие моменты, когда я всё-таки спал, мне снилось что-то жуткое и сумбурное. То я бегал по всей усадьбе, не то за кем-то, не то от кого-то. То меня кто-то душил, то я принимался душить кого-то, причём утром, окончательно проснувшись, я все еще чувствовал чужую дряблую шею под пальцами — и как ломаются хрящи в горле.
И странным образом это душили меня, и дряблая шея была моя, и я задыхался, хрипел, пытаясь поймать воздух остатками сломанной гортани…
И еще там было чье-то жуткое лицо, с неправдоподобно красивыми, как у древней статуи, но перекошенными в злобе чертами и совершенно безумным взглядом, который искал меня — а я как-то знал, что если этот взгляд поймаю, то мне конец.
Спать хотелось по-прежнему, но я не решился больше засыпать. Я огляделся. Я лежал на полу, на пыльном половике, одетый. Видно, во сне свалился с кровати и не заметил. Кровать была знакомая, старая, еще моя — я был в той самой комнате, в которой жил перед отъездом — в МОЕЙ комнате.
С трудом и кряхтением поднявшись, чувствуя боль и ломоту во всём теле, я подошел к окну. За ним был привычный пейзаж, который я всегда любил (я и комнату эту выпросил себе когда-то из-за него): внизу, под скалой, лежала бухта, по зимнему времени практически пустая; на автостоянке, вытащенный на берег, расположился кораблик дядюшки Стано, мимо которого с видом деловитым и занятым шел мрачный пятнистый кот; круглый фонтан посреди маленькой круглой площади был отсюда почти не виден под разросшимися платанами — а когда я уезжал, они его почти совсем не закрывали.
По заливу медленно полз, высоко сидя в воде, небольшой танкер, доставивший сюда, на юг острова, привозной бензин. На той стороне залива горели рассветным золотом каменистые холмы да белыми точками виднелись виллы миллионерской деревни Маглия.
Воздух был тих и холоден; море удивительно спокойно: не было даже мелкой ряби, только за танкером тянулась темная черта поднятых им волн.
Я, наконец, отдышался и успокоился. В доме было совсем тихо: как видно, я встал первым. Надо было привести себя в порядок. Одежда на мне была измята и вся пропитана потом. Мой чемодан, по счастью, не остался внизу, где я его бросил, когда приехал. Кто-то принес его сюда и аккуратно поставил у двери.
Ванная была там же, где и до моего отъезда, только в ней всё было новое: краны, сантехника, даже плитка на полу и стенах. И пахло по-другому, как пахнет сейчас в любом отеле — отдушками от моющих средств, выпускаемых международными корпорациями по одним и тем же рецептам в любой стране мира. Глобализация.
Умывшись и сменив одежду, я спустился на первый этаж. Дом был по-прежнему тих и безжизнен; все еще спали. На часах была половина одиннадцатого. Обычно в это время давно уже все суетятся, собираясь по делам, с кухни доносятся запахи горящих дров и чего-нибудь вкусного, кто-то во дворе заводит машину, кто-то ругается на слишком поздно притащившегося зеленщика, кто-то лязгает в сарае чем-то железным, в соседнем доме стучат в окно, чтобы Дарина открыла свой магазинчик — словом, жизнь кипит.
Но первого января Алунта дает себе отдохнуть.
На кухне было пусто и холодно. Очаг давно залили, так что на горячий завтрак рассчитывать не приходилось. Я вскипятил воду в электрочайнике и заварил себе растворимый кофе. Холодильник оказался, как и ожидалось, полон, так что пара бутербродов с сыром и ветчиной, пусть и холодных, меня подкрепила.
Делать было абсолютно нечего, и я решил пройтись по деревне.
Алунта состоит из двух частей: верхняя, старая, которая появилась еще в те века, когда люди старались селиться подальше от берега, чтобы не привлекать внимание пиратов, и нижняя, выросшая из рыбацкого порта. В давние века порт был застроен временными зданиями, в основном сараями и складами, которые не жалко и несложно восстановить, когда их сожгут те же пираты. Над портом нависают две скалы, примерно одной высоты; правая (если стоять лицом к морю) узкая, её вершина, увенчанная развалинами древнего замка, обрывается с четырех сторон крутыми склонами. Левая сваливается обрывом только к морю, а с противоположной стороны плавно стекает на плато, где наши поля и откуда приходит в Алунту сухопутная дорога, по которой я приехал давеча.
Наша усадьба одной стеной (вернее, стенами, потому что там не один дом, а несколько, построенных в разное время и сросшихся между собою) нависает над морем. Постройки окружают довольно просторный закрытый двор, из которого через единственные ворота (с порталом в венецианском стиле, как я теперь понимаю, построенным веке в шестнадцатом) можно выйти в проулок шириной в полторы машины, обрамленный старинными домушками соседей (в основном нашей же родни) и ведущий к дороге. Когда-то это было очень удобное место для обороны.
Развалины на другой скале тоже в давние времена принадлежали нашей семье. Там был замок, небольшое, но мощное для своей эпохи укрепление. Его разрушили турки, когда захватили остров.
А до замка там был древний храм, неизвестно кому посвященный; его остатки сохранились в подвале, и мы детьми лазили туда, невзирая на строгий запрет деда. Надо сказать, что ощущения в этом подвале были не из приятных, находиться там было тяжело почти физически: даже нам, в безбашенном нашем отрочестве, хотелось говорить там только шёпотом — да и побыстрее удрать оттуда.
Не знаю, почему мне вдруг вспомнилось это место, но от воспоминаний меня передернуло. В этот момент мне показалось, что где-то недалеко горько плачет маленький ребёнок — маленький, но не младенец. Я удивился, поскольку в нашей усадьбе детей давно не появлялось — или меня, против обыкновения, не оповестили? Обычно-то я узнавал все новости о рождениях, свадьбах и смертях почти в реальном времени — из писем, которые исправно доставляла «улиточная почта»[1]. Впрочем, звук был тихий и быстро замолк, и я тут же выбросил его из головы.
Я вышел из проулка, перевитого виноградными лозами, и повернул направо, на дорогу, которая когда-то огибала деревню по окраине — впрочем, я уже упоминал об этом. Дорога плавным полукругом загибалась всё вправо и вправо, спускаясь вниз, к порту, в винтообразном жёлобе, когда-то кем-то вырубленном в скальном грунте — мне всегда интересно было, как им это удалось в те дальние века, когда не было взрывчатки, да и стального инструмента. Выйдя в нижнюю часть деревни, дорога упиралась в небольшую площадь (разумеется, имени Велемина Кисера, нашего национального всего), откуда под прямым углом сворачивала налево, по короткому пути прямо к морю.
Я еще помню, когда по сторонам дороги в этой низкой части росли кусты и бродили козы. Мне было года четыре, когда эту территорию вдруг начали бурно застраивать — тогда на острове появились туристы, в основном небогатые англичане и немцы, которым понравились теплое море, дешевые продукты и дружелюбные, гостеприимные местные жители. Туристов с каждым годом становилось всё больше, предприимчивые люди из Алунты, да и из местной столицы, принялись обустраивать для них жильё и таверны — чем больше было мест в гостиничках и ресторанчиках, тем больше приезжало туристов — чем больше приезжало туристов, тем больше было строек, и так далее. Сейчас нижнюю часть Алунты не узнать. Я с облегчением вздохнул, не увидев в ней многоэтажных безликих курортных отелей. Многие прибрежные городки и деревни навсегда потеряли свою прелесть после появления этих машин по переработке бледных отдыхающих северян в деньги. Но, судя по характерному безжизненному безлюдью, наглухо закрытым ставням и запертым пыльным дверям, подавляющее большинство домов населяются только в сезон, превращаясь в микроотели на несколько номеров или сдаваемые по дням апартаменты.
Я дошел до автостоянки перед портом, склонился над фонтаном, в чаше которого весело плавали оранжевые рыбки, подставил ладонь под одну из струек и напился, как в детстве, ледяной чистой воды. Фонтан питается от местного ключа; его построили на деньги моего предка больше ста лет назад. Бронзовые трубки целы еще с тех времен.
На автостоянке машин не было, стоял только на двух подложенных брёвнах вытащенный на сушу кораблик дяди Стано. Я осмотрел его: кораблик был ухожен и уже подкрашен, но было заметно, насколько он не новый. Я помнил, как дядя Стано его покупал. Он тогда занял часть денег у деда, что потребовало длительных и сложных переговоров. Дядя Стано приходил к нам в дом раз десять, если не больше, и мне было странно наблюдать, как он заискивает перед дедом. Я привык до того видеть его гордым и независимым, уверенным в себе — лучшим рыбаком острова, каким его считали все.
Как-то они все-таки договорились, дядя Стано заплатил на верфи и получил совершенно новый, сверкающий свежей краской корабль, втрое крупнее, чем у всех в нашей бухте. Он нанял людей — из его родни среди них было только двое, то есть все, имевшиеся в наличии. Остальные были чужими, и даже один — приезжий, судовой механик: никто у нас в Алунте не умел тогда управляться с мощными дизелями. Это было странно и непривычно. Надо же, кораблик цел до сих пор — и до сих пор эксплуатируется…
К чаше фонтана неторопливо подошел кот: не тот, которого я видел из окна, другой, большой и тощий, с полосатой спиной и белым брюхом. Он недоверчиво посмотрел на меня, потом, оценив, измерив и взвесив, решил, что я не представляю ни опасности, ни интереса, и принялся жадно лакать воду, опершись на бортик передними лапами так, что локти поднялись на уровень хребта.
Я не стал ему мешать и пошел в порт. Прошелся по молу, вдыхая запахи йода от моря, тухлой рыбы от сваленных там и тут ящиков, и нефтепродуктов от заправочной колонки. По лесенке забрался на волноотбойную стену, посмотрел с нее на залив, на скалы, на наш дом… Было странно снова оказаться в месте своего детства, знакомом и незнакомом, где среди нового и непривычного то и дело взгляд натыкался на такие узнаваемые приметы, что сердце вздымалось к горлу и перехватывало дыхание.
А потом подул ветер, я почувствовал, что одет не по погоде и пошел домой.


[1] Герой привык в своём технологическом мирке к англицизмам. Snail mail — это обычная почта, доставляющая бумажные, а не электронные письма.

0

6

5
У ворот нашей усадьбы ко мне бросился Алекси, весь перекошенный от волнения:
- Господине, Илиа убили!
Кто такой Илиа, я не сразу сообразил, и, видимо, это отразилось на моем лице.
- Лирника, лирника Илиа!
И тут я вспомнил — лирник, игравший вчера у праздничного стола, жил тут же, в усадьбе. В моем детстве был он крепким и стройным мужчиной под пятьдесят, которого любили деревенские девки — за силу, за суровое, но доброе лицо, за легкий нрав, а главное — за песни, которые он сочинял сам, и за звучный мягкий голос.
Вчера я не сразу узнал его в морщинистом плешивом старике, дребезжащим и слабым голоском напевавшем что-то неразборчивое.
Старость разрушительна…
Кому могло понадобиться убить безобидного дряхлого лирника?
Мне не нужно было спрашивать Алекси о подробностях — он сам спешил вывалить всё, что знал. Да, это не Германия. Мои земляки — не закрытые немцы.
Старика нашли утром во дворе, недалеко от ворот — там есть такой уголок, тесный и узкий, с трех сторон закрытый, между стенами каретного сарая и сторожки, который не видно почти ниоткуда со двора. Мы в детстве прятались в этом месте в играх — или когда надо было ускользнуть от наказания. Илиа лежал там, буквально втиснутый в узкое, достаточное только для ребенка или подростка, пространство, всунутый вниз головой; его запихивали туда без всякого уважения, не как тело умершего человека, а как неудобный груз или мусор.
Я спросил, вызвали ли полицию. Алекси сказал, что сообщили деду, и тот велел вытащить тело из закутка («господине, у него все горло смято и синее, так страшно!»).
Дед стоял, простоволосый, над телом, уже прикрытым старой скатертью, которую я помнил еще до школы. Вокруг кучковались домашние, потрясенные и расстроенные. Дед, по обыкновению, был спокоен, и лицо его ничего не выражало — ни скорби, ни страха, ни изумления, отражавшихся на лицах людей, его окружавших. Я всегда поражался его каменному равнодушию (или сдержанности?), полному отсутствию видимого выражения эмоций, особенно в критических ситуациях.
Увидев меня, дед скривил губы, пронзил меня взглядом, но не сказал ничего. Повернулся и ушел в дом. Судя по тому, как забегали присутствовавшие, прямо перед этим он отдал какие-то распоряжения.
Я подошел к телу. Лицо и шею еще не прикрыли, как принято (чему я немало удивился, но потом вспомнил о полиции и понял). Лицо погибшего лирника было таким, что я сразу отвел взгляд; видеть его было невыносимо.
Впрочем, шея была еще хуже.
И тут меня накрыло.
Я вдруг почувствовал ладонями и пальцами дряблую плоть и ломающуюся гортань, точно как во сне этой ночью. Почувствовал так, как будто душил кого-то прямо сейчас.

0

7

6
Я не стал дожидаться полиции, ушел в дом и поднялся к себе в комнату. Чувствовал я себя очень странно: как будто был одновременно наяву и во сне.
Похоже, давление подскочило.
Жаль, что тонометр остался дома — и тут я скривился, вспомнив, что дом теперь у меня надолго здесь, в Алунте, у родни, а не в любимом и привычном университетском городке на западе Германии.
За что мы платим?
Я лег на кровать прямо в одежде. Впервые за много, много, много лет мне не надо было что-то делать в темпе, к сроку и по расписанию. Подремать, что ли?
Но, стоило мне провалиться в дремоту, как я снова ощутил свои пальцы на чьей-то шее, услышал сдавленный хрип и почувствовал хруст ломаемой гортани — и сладкую радость от этого. И вновь возник перед глазами странный образ, прекрасный и нечеловеческий, угрожающий и влекущий…
Я проснулся от собственного всхрапа и от дикого сердцебиения. Опять апноэ.
В сон тянуло, но засыпать было боязно.
Судя по часам, я всё-таки проспал часа полтора. Это не освежило голову; если бы мне сейчас пришлось писать какие-то документы или читать лекцию — я бы потерпел фиаско.
В доме стояла обычная предобеденная суета, пахло острым фасолевым супом, сухими травами и чем-то еще аппетитным. Я спустился на кухню — меня оттуда выгнали: рано. Сумел, однако, стащить кусок хлеба и пласт ветчины толщиной в палец. Не задумываясь, не обратив даже внимания — просто сделал, как в детстве.
В обеденном зале сидел дед, мрачный, как Гайдес, бог смерти и подземного царства. На меня он даже не взглянул, озабоченный чем-то и погружённый в какую-то думу. Мне стало неуютно; я почувствовал себя чужим. Быстро вышмыгнул из зала и снова поднялся к себе. Съел там хлеб с ветчиной и понял, что, во-первых, это надо чем-то запить, а во-вторых, жрать хочется ещё сильнее, чем до того.
Тут бухнул гонг, сзывая родню обедать. Я было засомневался, в таверне было бы спокойнее, но уйти сейчас — значило оскорбить всю семью.
Обед был обильным и вкусным, как всегда у нас. Простые крестьянские блюда, сытные и здоровые, из свежих натуральных продуктов. По случаю праздника было много мяса. Обычно в наших краях мясо едят раз в неделю, в воскресенье, или же в праздники. Остальное время — овощи, тесто и рыбу.
Про нашу кухню слагают легенды диетологи во всём мире. Говорят, кто ест по-нашему, живёт на двадцать лет дольше. А секрета никакого: едим то, что вырастили или поймали сами, причём у нас до сих пор практически никто не пользуется ни удобрениями, ни ядохимикатами: раньше было не на что купить, а сейчас просто незачем, поскольку никто уже не выращивает продукты на продажу. Квота Евросоюза для наших продуктов настолько низкая, что делать это попросту невыгодно.
Ели в тишине, так как дед по-прежнему был в злобной задумчивости. Никто не рисковал привлечь его внимание. По той же причине обед не затянулся. Я не мог впихнуть в себя еду под недовольным взглядом старейшины нашего рода и не наелся досыта.
Опасение, что дед потребует меня для каких-то разговоров, не оправдалось. Все быстро разошлись из-за стола, должным образом поблагодарив деда за трапезу — он даже не кивнул в ответ — и попрятались по своим нычкам.
Я забежал к себе в комнату, переоделся и, стараясь не привлекать внимания, выскользнул из усадьбы наружу. Хотелось пройтись по Алунте тогда, когда в ней можно встретить хоть кого-то живого. Атмосфера родного дома не способствовала хорошему настроению, тянуло к людям, с которыми я не чувствовал бы себя в напряжении.

0

8

7
Зимой в нашем посёлке работают считанные несколько заведений — из тех десятков, которые обслуживают курортников летом. На самом краю пляжа стоит кофейня болгарки Радки — у неё весь год пьют кофе и едят мороженое русские. Болгар-туристов в наших краях отродясь не было, и не будет, учитывая состояние их экономики. А вот наниматься официантами — и, если повезёт и наскребут денег, покупать заведения для туристов — они умеют.
У нас их не любят: когда-то они чуть не отхватили у нашей страны здоровый кусок земли. Так что они живут сами по себе, а мы — сами по себе. Радка ведёт заведение с дочкой, некрасивой усатой девицей лет тридцати. У них ни повара, ни других официантов. Нет кухни, нет еды. Только чипсы, алкоголь, кофе и мороженое из итальянского автомата.
Зато они открыты круглый год. Кофе у них очень хороший, коньяк и пиво на несколько евроцентов дешевле, чем у других. Так что наши мужики зимой сидят в их заведении, именуемом «Русалица», ни по-нашему, ни по-болгарски, и общаются между собой. С хозяйками говорят вежливо, но не делятся своими проблемами и делами.
Дальше по берегу стоят еще шесть заведений. Самое крайнее из них — кафения «Пляж», едва ли не первая, возникшая на первой линии. Тоже — кофе, мороженое, выпивка, чипсы. Но там всегда раза в три больше народу, чем у Радки: кафенией владеют наши, свои. Между нами — у деда там доля. Хотел бы он, выжил бы Радку за неделю. Но ему этого не надо: больше заведений, больше народу. Больше народу, больше дохода у всех других предприятий, которые принадлежат — так или иначе — ему или нашей родне. Между прочим, не удивлюсь, что он и у Радки в доле.
Рестораны и кафе, что между Радкиной «Русалицей» и «Пляжем», зимой закрыты: тот десяток зимних курортников, что снимают апартаменты в посёлке, и те три-четыре десятка, что время от времени доезжают до нас на полдня из столицы острова, никак и никогда не окупят работу заведения на полный день.
Они, однако, открываются несколько раз за зиму, на общие праздники или тогда, когда у кого-то из уважаемых жителей посёлка семейное торжество.
Вы спросите, откуда я всё это знаю. Да просто всё: пока дошёл до пляжа, Алекси, который поймал меня на выходе из усадьбы и увязался сопровождать, заболтал меня, как сорока кошку в солнечный день.
К Радке я, разумеется, не пошел. Добрел до «Пляжа», где была даже открыта веранда, по случаю довольно сильного ветра завешенная по периметру прозрачными пластиковыми, раскручивающимися книзу из рулона, занавесями. Внутри была полутьма, горели красным прямоугольники газовых обогревателей и слоился под потолком сизый табачный дым: плевать хотели наши люди на директивы Евросоюза и принятые на материке во их исполнение дурацкие законы. Веранда была почти полна, и полон был зал (что, впрочем, не удивительно, поскольку и зал, и веранда вмещали всего по десятку столиков). На стене, внутри веранды, здоровенный плазменный телевизор показывал футбольный матч, который, однако, почти никто не смотрел: играли не наши. Судя по бубнению изнутри зала, там работал еще один телевизор.
Когда мы вошли, все присутствующие бегло осмотрели меня как пустое место. Алекси был проигнорирован: что на него смотреть, свой, привычный. Так же ожидаемо, осмотрев, все отвернулись и возвратились к своим разговорам. Чужак, он и есть чужак. Не узнали.
Да я и не ждал, что узнают: я действительно сильно изменился внешне за эти годы. Прав дед: я лысый, толстый и сутулый. Чего с мужчинами нашей деревни не бывает, позор это у нас.
Мы прошли было в зал — но там вовсе негде оказалось присесть, да и дышать было нечем, так что пришлось вернуться на веранду. На ней как раз освободился столик у прохода, и мы с Алекси устроились там, на неожиданно удобных мягких диванчиках. Парень вовсе не был мне желанным собеседником и собутыльником, но гнать его, раз уж увязался, было неудобно: родственник всё-таки. Да и сидеть-то было, по большому счёту, больше не с кем, а я ещё не готов пить один.
Неторопливо подошёл официант, молодой парень, мне, естественно, не знакомый. Я заказал тёмное пиво — был только баночный Гиннес. Алекси потребовал светлого местного. Как интересно: в моё время на острове пиво не варили. Алекси пояснил, что какие-то немцы построили в столице острова пивоварню лет пять назад, и делают очень приличный продукт. Больше того, появились и собственные малые пивоварни в некоторых заведениях — и даже у нас, в «Наполеоне», что на горе, — но работают только в сезон.
Официант столь же неторопливо прошествовал внутрь заведения. Наступившая пауза была почти непереносимой и для меня, и для Алекси, который вдруг застеснялся со мной разговаривать. Наконец, официант вернулся с круглым подносом (окаймлённым надписью Vodka Stalin), на котором стояли два бокала (один пустой) и банка «Гиннеса».
Он, низко наклоняясь к стеклянному квадрату столика, разложил перед нами картонные подставки, поставил на них бокалы, пренебрежительно звякнул моей банкой и ушёл.
Мы принялись за пиво, и тут нас заметили местные.
«Местные»! С ума ты сошёл в своей Германии, Юрги Триандес! Дед бы услышал — прибил. Хорошо, что он хоть мысли не слышит — хотя в детстве я в этом и сомневался.
На веранде народу было поменьше, чем внутри, но тоже прилично, столики почти все были заняты. Чужих и здесь не было, судя по лицам, рукам и одежде. И среди тех, кто постарше, я начал узнавать — по движениям и голосам, скорее, чем по лицам — людей, знакомых с детства.
Они же, один за другим, окидывали меня внимательными взглядами: что это за хмырь такой со всем знакомым Алекси, да тот ещё со хмырём разговаривает уважительно?
И, не успел я допить свою первую кружку, как от дальнего столика отделился крепкий, крупный, корпулентный мужик в тёмно-синей хорошо отглаженной полицейской форме — подошёл к нашему столику, оперся на спинку моего диванчика ладонями, для чего ему пришлось довольно сильно согнуться, и, глядя мне прямо в лицо, заявил:
- Ты, что ли, Юрги Триандес, так?
- Ты не зря полицейский, Момо Браги! Один из всех меня сразу узнал!
Мы с Момо в школе дружили — не разлей вода. Вместе шкодили, вместе лазали в скалы, вместе приставали к девчонкам — всё в пределах строгой нашей островной морали, но жизнь есть жизнь, — вместе зубрили учебники.
А потом я сбежал, чтобы продолжить учёбу, и что сталось с моим дружком детства — не очень-то я этим интересовался.
А он вон оно как: полицейский.
Я не успел ещё этому удивиться как следует, а меня, вставшего поздороваться, уже обхлопали ручищами, и не один Момо, а и другие знакомые моего детства и юности. Не всех я сразу узнал, всё-таки у меня неважная память на лица и имена, но это было, по большому счёту, безразлично: сдвигались столы, шипело, лиясь из кранов, пиво, юный официант, он же бармен, он же за всё, включая уборку зала (а что, зима ведь, не сезон) аж покраснел от спешки… Кстати, оказалось, что он — племянник Никиса Хали, ещё одного моего одноклассника и дружка, ныне владеющего заведением в доле со старшим братом и моим дедом. Никису уже кто-то позвонил, и не прошло десяти минут, как он присоединился к компании.
Мы долго вспоминали детство и юность. Потом зашёл разговор про нынешние дела на острове, и я узнал много нового и интересного. В основном такого, что меня огорчило: например, что Евросоюз хочет в нашем заливе строить нефтеналивной порт — отчего настанет быстрый конец нашему туризму, да и рыба ловиться, скорее всего, перестанет. Или что в Кифере закрыли консервный завод, который давал работу не только трем десяткам местных жителей, но и половине рыбаков из соседних поселений. Или — что очень расстраивало Момо Браги — то, что в городишке нашем, где раньше из преступности были разве что пьяные драки, стали пошаливать приезжие, в основном албанцы, негры и цыгане.
- Пришлось полицейский участок открыть, — рассказал он, — в этом году уже пять лет как. Сначала прислали из столицы двоих, а потом мне предложили пойти поучиться. Я ведь после армии, два контракта отслужил, в морской пехоте. Отучился два года, потом год стажировки — и сюда, на замену одному из приезжих. А в этом году — нет, уже в том, — лейтенант Малакос пошёл на повышение, а меня — на его место. Только я тут один пока, обещали ещё одного парня прислать, но пока там у них бумаги все оформят…
- Трудно тебе одному-то?
- Да когда как. Летом, конечно, народу много. Всякие бывают, но мне вон, ребята наши помогают здорово: присматриваются к чужакам. Я так две кражи раскрыл осенью. Албанцы повадились, три лба, все бородами заросшие, чёрные. Аж из Ближнего Ручья таскались, — (Ближний Ручей — километрах в двадцати от Алунты в горы, городок раза в три побольше нашего. Мы в старшую школу ездили именно туда.) — день к полудню приезжали, высматривали, где что плохо лежит, а на другой ночью, перед рассветом, когда все спят. Ну, на третьем деле я их и повязал. — Тут Момо сделал хороший глоток анисовки со льдом.
- Один?
- Ты не поверишь: один. Ребят будить не захотел. А у них ножи, кастеты… злые все трое как бешеные шакалы. Ну, да меня в морской пехоте чему только ни учили…
Тут Никис сбегал в подсобку и вынес оттуда знаменитую ракию, которую уже лет триста его семья готовит из своего винограда. Ракия была разлита в бутыли из-под «Джека Дэниэлса», «Бифитера» и еще чего-то импортного. Он лихо вклинился в застолье с тостом за нашего защитника, потом пошли разговоры про общих знакомых…
Мне не давала покоя одна мысль:
- Так это ты приезжал к нам на Илию?
Момо помрачнел:
- Знаешь, это у меня здесь первое убийство. На учёбе два раза приходилось участвовать в расследовании, а тут в первый раз. Я и не думал, что в нашей деревне когда-нибудь столкнусь. И главное — как жестоко-то! За что его так? Безобидный же был дядька, да и дряхлый уже. — Момо задумался. — Слушай, а у вас никого чужих-то в усадьбе нет? Я, вроде, знал бы, но вдруг? Может, с тобой кто приехал?
- Да нет, из чужих — разве что я только, — решил я пошутить, но тут же, увидев, как меняется выражение лица моего школьного друга, понял, что шутка была неудачной и опрометчивой.
Чтобы отвлечь Момо, я налил в его и свою рюмки ракии и поднял тост за нашу дружбу. Момо хлопнул рюмаху, и мы затянули древнюю застольную песню про старого рыбака, как в юности — похабную, разумеется. Все взялись подпевать, и веселье пошло по обычной колее.
Я уж не помню, с кем и о чём мы дальше говорили — застольные беседы не отличаются связностью. Момо рассказывал байки про службу; мне запомнились две:
- Я вот слышал, у вас в Германии эти арабы, — он сказал другое слово, очень неполиткорректное, — совсем распоясались, к женщинам пристают, немцев вовсе не уважают?
- Так и есть, — ответил я, — только не в нашем городе. Пока.
- Эх! — Вздохнул Момо с осуждением, — у нас с этим проще. Тут в Нови-Винодели, на севере, какие-то негры повадились наркоту продавать. Тоже к девкам приставали, хамили местным. Потом на свою беду продали героин кому не надо — младшему сынку Маридесов. — Маридесы, сколько я помню, на севере острова были почти в таком же авторитете, как мы здесь, на юге.
- И что?
- Я как раз учился тогда на полицейского. Нас всей группой туда отвезли на усиление, когда одиннадцать штук этих негров нашли под обрывом мёртвыми. Мы долго рыли-копали, но от всех слышали только: «там лестница крутая, они поскользнулись в дождь». Никого так и не арестовали. А негры с тех пор в Нови-Винодели ни ногой.
- А ты говоришь, убийств не бывает?
- Ну как не бывает… У нас в Алунте не бывает… не бывало раньше. А вообще на острове случается, конечно.
Тут в разговор включился Никис:
- Ну да! Вот в восьмом году, например, в Ближних Ручьях случилось. Ты тогда был здесь?
- Был уже, — отозвался Момо. — Я тогда едва из армии вернулся, после двух контрактов. Это ж Чернокрак — ты помнишь старого Чернокрака?
- Конечно помню! Только какой же он старый? Ему тогда, когда он у нас математику вёл, лет сорок пять и было всего-то.
- А, ну да. Это он для нас старый, чтобы от молодого отличать, сынка его. Так вот, он овдовел то ли в пятом, то ли в шестом, а через год женился на сорокалетней вдове. Самому уже шестьдесят пять было, но крепкий ещё. И вдруг он узнаёт, что жена от него гуляет к его же ученику из выпускного класса. Ну, он взял свой пистолет, подкараулил их, когда они в апельсиновой роще Нисакисов обжимались, да и грохнул обоих. А потом пришёл на площадь к церкви, когда народ на службу сходился, да и выстрелил себе в висок.
Неправдоподобная романтичность этой истории так поразила меня, что я, не глядя, махнул сразу полкружки.
Я пил в основном пиво, а когда приходилось прикладываться к ракии, ограничивался маленьким глотком. А вот Момо как прорвало, и он вливал в себя рюмку за рюмкой. Ракию вообще-то не опрокидывают одним махом, хорошую, настоящую, деревенскую — положено смаковать, чтобы прочувствовать вкус и аромат. Момо пил её как русские хлещут водку.
Видно, расстроился из-за убийства. Да и устал, наверное, к вечеру: слишком много полицейским приходится в таких случаях бегать и писать, а он тут один.
Ну, его и развезло довольно быстро.
Он брызгал слюной, шепелявил и был уже явно пьянее, чем мог себе позволить. В форме все-таки. Я и сам-то был не совсем уже трезв, но, как уже было сказано, пил не ракию, а пиво — и потому соображал лучше, чем дружок мой детства закадычный.
Хватило нескольких слов Никису, сказанных как бы боком, углом рта. Хозяин бара кивнул, и вскоре Момо Браги, в сопровождении пары смутно знакомых мне парней, покинул заведение, даже не поняв, что его уводят.
И не попрощался, что характерно.

0

9

8
Потом юный бармен унёс пустые пивные кружки, появились многочисленные домашние закуски, кто-то притащил цитру — и началось наше традиционное островное веселье. Я смотрел на знакомо-незнакомые лица своих односельчан и одноклассников, на новые лица их юных, но уже таких взрослых детей — и страшно им завидовал. Они были все крепкие, сильные, стройные, с мужественными лицами, как один усатые, с густыми волосами на головах и мощных предплечьях; они пахли потом и морем, работой и искренним весельем, они были просты и понятны, жили простой и понятной жизнью, и никто из них не знал ни сложных интриг за очередной грант, ни иссушающей мозги скуки научных конференций, когда только и ждёшь, чтобы пришла очередь твоего доклада — прочитать, ответить на вопросы и уйти, — ни давящей атмосферы постоянной взаимной слежки, когда надо контролировать каждое своё движение, чтобы не вызвать жалобу в ректорат на «агрессивный мизогинизм» от какой-нибудь идиотки, обиженной тем, что ты ни разу не посмотрел на неё во время лекций.
Меня, конечно же, спросили, какими судьбами я на родине. И я, конечно же, солгал, что в творческом отпуске — пишу учебник. Мне было стыдно рассказать, во что я превратил свою жизнь.
Попойки в деревне все похожи друг на друга, это не Европа, где даже в компании близко знакомых людей каждый надирается в одиночестве. Когда я попал за границу, меня поразило то, что в барах непрерывно гремит музыка — на такой громкости, что разговаривать просто невозможно, не слышишь не то что собеседника, а сам себя. Потом я понял, что местные просто не пускают друг друга в ближний круг, и эта музыка служит для того, чтобы избежать необходимости общаться. В барах не беседуют, для этого есть кафе и рестораны, где музыка тихая и не мешает разговору; в барах жрут алкоголь, тоскуют и снимают партнёров на ночь.
А тут мы наперебой разговаривали, слушали, как Иллис Гридис поёт под цитру народные песни (которые от лирических довольно быстро опять сползли к похабным), снова трижды спели хором самую похабную,  про старого рыбака, причём каждый раз ржали всё громче и громче (и совсем засмущали Алекси), пили вкуснейшую в мире ракию, и нам было хорошо.
Потом стемнело и стало холодно, и мы перебрались внутрь кафении. Там уже стало почти свободно, старики, приходящие выпить своей анисовки и кофе, разошлись по домам, и осталась только небольшая компания в углу. Судя по количеству пустых, полупустых и ещё полных пивных кружек, они устроились крепко.
Я не сразу сообразил, что компания эта разговаривает по-немецки. А сообразив, присмотрелся и прислушался.
Компания оказалась весьма знакомого типа: явно университетские, с характерным внешним видом и типичными разговорчиками. Не наш брат технарь, конечно, почище публика, гуманитарии. Историки, судя по тому, что бурно обсуждали.
Мне не хотелось с ними общаться. Мало ли, нашлись бы общие знакомые… узнали бы меня, начали губы поджимать…
- Что они здесь делают? — Спросил я у Момо.
- Копают что-то на горе, где замок. Евросоюз деньги выделил, по всему острову старые развалины обследуют, где найдут что интересное — копать принимаются.
Среди немцев всегда легко определить главного: когда он заговаривает, остальные замолкают. В этой компании главным был пожилой мужчина с розовой лысиной, обрамлённой очень коротко стриженными белыми волосами. Поджатые губы и выражение блёклых голубых глаз ясно показывали, что своих постдоков, а других в компании не было, он рассматривает как бесплатную рабочую силу — а, собственно, кто они ещё и есть? Грант от Евросоюза явно получали под его имя и прежние заслуги. Так что — им копать, ему публиковаться.
Как же мне всё это не нравилось в Германии… пока сам не стал получать гранты и жучить постдоков.
У меня, правда, ушло на это явно меньше времени, чем у этого сморчка. Что говорить, технологии — такая штука, в которой проще пробиться: кроме связей и подвешенного языка, годятся еще патенты и заказы промышленности.
Да и конкуренция меньше, в нашей теме вообще в Германии никого нет, кроме меня и трех моих ребят. Остальные все китайцы или индусы, у них с языком проблемы, из-за этого публикуются они редко и не там, где надо.
Да и с тематикой у них на самом деле проблемы тоже: их стали ловить то и дело на фальсификации результатов.
Судя по всё более шумной болтовне археологов, они праздновали добытие чего-то неожиданного из-под какой-то плиты. Жаль старых развалин: хоть и было там жутко до паники, что-то в них чувствовалось родное, близкое.
Всё-таки это когда-то был наш замок.
- Слушай, Юрги, что они там празднуют? — Спросил меня кто-то из наших парней.
- Нашли вчера какую-то плиту, и под ней ещё что-то, — ответил я, может быть, немного громче, чем следовало.
Потому что один из немцев, сидевший спиной ко мне ближе других, повернулся и внимательно посмотрел мне в лицо:
- Entschuldigen Sie bitte, villeicht verstehen Sie Deutsch?
Он поймал мой взгляд, и я не смог солгать:
- Aber ja, Kamerad. — Я надеялся, что некоторая грубость ответа отвратит их от дальнейшего со мной общения, но ошибся: ко мне повернулась практически вся группа, не исключая и профессора.
Пришлось подсаживаться и знакомиться.
Профессора звали Гюнтер фон Хохвурценштодерцинкен. Может быть, в два слова через дефис, не знаю. Не проживи я столько лет в Германии, ни за что бы не смог не то что запомнить — произнести. Самое смешное, что я был с ним шапочно знаком. Когда-то, лет восемь назад, мы встречались на всеевропейской конференции по имплементации Болонского процесса, которая проходила в Ганновере. После одного из пленарных заседаний я сбежал, не в силах вынести скуку, и завалился в ресторан «Байернише Ботшафт» («Посольство Баварии»), где и насел на пиво со свиной рулькой — там эта рулька особенно хороша. Ну, и размером не маленькая. Я просидел над ней полчаса, не меньше, вдумчиво запивая белым пауланером, когда в ресторан забрел герр фон Хохвурценштодерцинкен и заозирался в поисках свободного места. Свободных мест к тому времени уже не было; мне стало жалко коллегу, и я помахал ему рукой, приглашая за свой столик — вещь весьма необычная для немцев, но я-то не немец.
Мы в тот вечер медленно и хорошо надрались, под занятный разговор, от которого в профессиональном — преподавательском — смысле было куда больше толку, чем от всех докладов конференции, вместе взятых. Профессор показался мне человеком умным, жёстким и совершенно циничным. По крайней мере, поскольку нам нечего было делить из-за совершенно разных предметов научного интереса, и поскольку был очень маловероятно, что нам случится снова встретиться, он был весьма откровенен и высказывал мнения, за которые его уж верно подвергли бы остракизму в его университете, выплыви они там наружу. По пьяному делу, конечно, и от раздражения, которое почти у всех участников вызывали организаторы конференции и большая часть докладчиков, особенно французы.
Сейчас он меня не узнал.
Остальных я даже не старался сохранить в памяти. Все историки, к моему глубокому облегчению, были вообще из другой германской земли; даже выговор был у них не такой, к какому я привык. Пришлось упомянуть мой университет, но — они археологи, я технарь — интереса ко мне и моим проблемам у них не возникло. Надеюсь, и не возникнет, все-таки другая земля. Они мало интересуются нашими делами.
То, что я здешний, немцы по пьяному делу проигнорировали или вообще не заметили.
Праздновали они «великую находку» — алтарную плиту (как они это назвали) древнего храма, которую раскопали вчера, из-за чего чуть не пропустили Новый год.
Никакая это не алтарная плита, точно могу сказать: я с детства её знаю. Во-первых, она покрывала кусок пола, причем не в святилище, а прямо перед ним, у входа. А во-вторых, это только для немецких профессоров то, что на ней изображено — есть сакральное искусство доэллинистического периода, редкое для наших островов (ага, знали бы вы, сколько таких плит в наших пещерах). А для нас — изображения, остерегающие от того, чтобы трогать плиту и всё, находящееся под нею.
Немцы, разумеется, плиту выковырнули и под неё полезли.
Там нашлось что-то вроде неглубокой ниши, где в углублении стояла древняя каменная урна, украшенная барельефами.
Пустая.
Профессор, однако, пребывал в чрезвычайном возбуждении, утверждая, что рельефы и на плите, и на урне — великолепного качества и сохранности, и оба предмета будут украшением археологического музея в нашей столице, разумеется, после того, как он их опишет и опубликует.
Пока что добычу они хранили в апартаментах, снятых профессором.
Представляю себе, что подумала баба Кира, когда по её узкой лестнице шестеро немцев тащили мраморную плиту весом в два с лишним центнера на третий этаж, который она сдаёт туристам.
Дешёвая анисовка, которую историки мне щедро налили, была уже явно лишней. В голове моей шумело, глаза смыкались; я пожаловался на усталость, извинился перед немцами и нашими, с трудом нашёл глазами Алекси — и кивком показал ему на выход.
На улице было уже очень свежо. Мне чуть полегчало, хотя видел окружающее я по-прежнему как бы отдельными кадрами: вот улица, ведущая вверх, вот мраморные ступеньки проулка, которым вёл меня Алекси, сокращая дорогу, вот лестница к нашему чёрному ходу… провал в памяти… вот моя постель… всё.

0

10

9
Проснулся я от сильного удара по затылку.
С трудом открыл глаза и обнаружил, что лежу головой на полу, ногами на кровати. Одетый.
Нечеловеческим усилием воли стащил с кровати ноги, которые оказались обутыми в ботинки. Кряхтя, встал, причём меня тут же замутило.
Минут через двадцать более или менее пришёл в себя, утешаясь, что очищение кишечника с обоих концов — лучший, как говорят, способ борьбы с алкогольным отравлением.
На кухне нашлась бутыль минералки с газом, холодная. Полтора литра. Когда она кончилась, голова потихоньку начала работать.
И тогда я вспомнил сон, уже сегодняшний, в котором я снова кого-то убивал: сбил на землю и лупил чем-то, по ощущениям тяжелым, но мягким, по затылку, пока затылок не превратился в кровавый кожаный мешок, набитый осколками костей. При этом я чувствовал к убиваемому страшную, ненасытную, неостановимую ненависть, потому что он утащил у меня что-то важное и ценное.
Меня, было, начало мутить снова, но рвотные позывы удалось подавить.
Приснится же такое. Вот что интересно: в Германии я ни разу не видел такие сны. А тут — каждую ночь.
За окнами едва светало. Бухта была в тумане, наш дом будто плавал поверх неплотного облака, через которое просвечивались горящие окна, сигнальный огонь на конце пирса, мигающая неоновая вывеска «Пляжа», какая-то светящаяся реклама. Дома, деревья, суда в гавани и прочее — были лишь разноцветными тенями в этом облаке.
В кухне пахло застывшим жиром и холодным углем от очага. Поверх этого чувствовался привычный, устоявшийся за столетия, запах пряных трав.
Я открыл окно и с наслаждением втянул в себя влажный воздух, пропитанный свежестью, йодистым ароматом близкого моря и дровяным дымом топящихся печек. В этот аромат вплетались могучий тон свежевыпеченого хлеба и оттенок крепкого кофе, готовящегося в раскаленном песке.
Запахи детства и дома.
Пришлось вернуться в свою комнату, чтобы переодеться и окончательно привести себя в порядок. Там пахло затхлостью, пОтом и какой-то кислятиной; я подумал, вытащил из вещей планшет, открыл окно и снова спустился в кухню.
То, что в доме нет вайфая, меня не удивило. Сотовая связь ловилась неплохо, причем оператор был тот же Водафон, что и в Германии.
В новостях не было ничего нового; я полез на сайт своего университета — и почти сразу закрыл его, потому что сердце тут же облилось кровью. Подумал и решил посмотреть — нет ли чего про вчерашнего профессора и его находки в нашей деревне. Сайт их земельного университета был архаичен, скучен и новостей никаких не содержал.
Я вздохнул и снова подумал, что впервые за много, много лет у меня нет никаких срочных дел. Больше того: я впервые за много, много лет вообще не знал, чем заняться.
Мне всегда казалось, что люди, которые жалуются на скуку, попросту лицемерят: для меня проблемой было выкроить время между обязательными задачами, чтобы хотя бы просто подумать о своём. И вот теперь я вдруг оказался без этих самых обязательных задач, без какого-то занятия, без того, чем мог бы загрузить свой мозг.
Пришлось тупо шарить по YouTube в поисках чего-то интересного.
Кончилось тем, что я набрёл на старую французскую комедию и через некоторое время обнаружил себя весело ржущим над давно известными шутками.
Тем временем дом просыпался; в кухне появлялись люди: кто лез в холодильник, кто занимался тостером, вечная, но постаревшая Стефания копошилась над плитой. Племянники  и незнакомые мне школьники шумно возились с бутербродами и кофейником. На меня взглядывали, но увидев наушники в ушах и глаза, уставленные в планшет, не приставали.
Пришла мама, и я тут же планшет бросил. Она села рядом, погладила меня по голове, заглянула в мою пустую кружку и покачала головой. Тут же подскочил кто-то из новых домочадцев с кофейником. Свежий кофе пах густо и горько. Я прижался щекой к материнскому плечу:
- Спасибо, мама! Я так скучал по тебе!
Она снова погладила меня по щеке, молчаливая и нежная, как в детстве.
Дед затюкал её, должно быть, с самой свадьбы с моим отцом, как затюкивал всех невесток и зятьёв в семье. Никто из них не имел права голоса, никто из них не мог рот открыть без его разрешения. Мама из всех была самая безответная и самая любящая; жену отцова брата — дед вообще умудрился выгнать из семьи, несмотря на своё неприятие разводов.
Впрочем, история та была давняя и очень тёмная.
Так или иначе, я очень мало помню случаев, когда мама говорила что-то, если мы не были наедине. Пела — да, песни получались у неё хорошо, и даже дед, казалось, размягчался, когда их слушал.
Посидели рядом, подержал я маму за руку. Хорошо стало так…
Потом её позвали куда-то.
В кухне стало суетно и людно. Я поднялся к себе, оделся по-уличному и побрел в деревню, к морю, рассчитывая попить кофе и поболтать в «Пляже».

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Чистая кровь