Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Чистая кровь


Чистая кровь

Сообщений 21 страница 25 из 25

21

20
В общем-то у меня было довольно мало времени до отъезда. Я не хотел, чтобы в усадьбе видели, как я уезжаю; лишние расспросы и, возможно, препятствия были ни к чему. Я не стал брать чемодан, вместо этого вытащил из шкафа свой старый, ещё школьный портфель — точнее, сумку с ремнём через плечо. Вещь добротная, из хорошей кожи, и прочная. Сунул в него ноутбук и планшет, оба зарядника, рубашку и пару белья на первый случай, ну, и свои лекарства. Документы запихнул во внешний карман сумки, чтоб были под рукой.
Ожидание сводило меня с ума, потому что я ничем не мог заставить себя заняться, а ничем не занимаясь — я тут же задрёмывал, что меня пугало до полусмерти — или до смерти, чьей-нибудь, от моего сна.
Я подумал, не вызвать ли такси. На моё несчастье, обе крупные фирмы, которые обычно гоняют такси в Алунту, не обещали скорого прибытия, поскольку где-то в горах шла гроза. У нас-то к этому времени дождь перестал и развиднелось, хотя большая часть неба по-прежнему была в облаках.
Разумеется, передо мной учтиво извинились.
Ну, собственно, не очень-то и хотелось. Я как-то с самого начала был настроен на то, чтобы уехать за рулём. Какая-то из машин должна быть заправлена, ну не может мне вообще не повезти!
Искать ночью заправку — да ещё, возможно, в грозу — мне не улыбалось.
Брошу машину в аэропорту на стоянке, заплачу за двое суток сразу. Потом маме позвоню и скажу, где оставил. Разберутся.
Наконец, ближе к часу ночи все утихомирились. В усадьбе почти везде погас свет.
Я тихонечко спустился во двор, одетый по-дорожному и обутый в кроссовки.
Дверь бывшего каретного сарая предательски  заскрипела, вызвав у меня едва ли не приступ зубной боли. Я пролез внутрь, раскрыл ворота (опасаясь ещё более громкого скрипа, которого не дождался — петли ворот были хорошо смазаны), наощупь снял с крючков все ключи и полез проверять машины.
Полностью заправленный бак был только у деда. К тому же его машина была с турбодизелем, и бака мне хватило бы проехать половину острова.
Так что я, включив только тусклые подфарники, аккуратно и осторожно вывел «Ауди» на улицу, открыл усадебные ворота и доехал до ржавого пикапа, перекрывающего наш проулок.
Озираясь, вылез из дедовой машины, пересел в пикап (опять чуть не выдавший меня дверным скрипом), завёл его, к своему удивлению, с пол-оборота, и отогнал за пределы проулка, где и бросил.
«Ауди», негромко ворчащий дизелем, уже прогрелся к тому времени.
И я плавно и неторопливо вырулил на окружную дорогу.
Меня беспокоило только то, что я не спал уже почти сутки. Как бы из-за этого не поиметь проблемы на наших-то серпантинах!
Но я решил, что гнать не буду, а если вдруг опоздаю на рейс, то и чёрт с ним.
Деньги есть пока.
Только отъехав от деревни километра на три, когда меня закрыл от неё очередной поворот, после которого дорогу уж точно не видно было ни из какой точки, я решился включить фары. Дорога пошла на довольно крутой подъем; я прибавил газу. Наконец, подъем переломился, выходя с поворотом вправо на ровную площадку — и тут мои фары высветили перегородивший дорогу полицейский мотоцикл. Я обречённо нажал на тормоз.
Перед мотоциклом стоял, освещенный жёлтым светом старых фар, Момо Браги, мой школьный друг, в полной полицейской форме, в которой он постоянно хаживал по нашей деревне. В правой руке его, судя по её положению и матовому блеску, был направленный на меня пистолет (eine Pistole, подумал я ни к селу ни к городу: «какой-то пистолет»). Левая рука была опущена, но в ней тоже что-то поблескивало.
Жест «каким-то» пистолетом был совершенно недвусмысленным: «Выходи!».
Я вышел из машины.
- Вот я тебя и поймал, Юрги. — Сказал Момо. — Так и думал, что ты сегодня ночью попытаешься сдёрнуть. А ведь бегство — признание вины, Юрги, ты разве не знал?
Я проблеял, чувствуя себя персонажем пошлого третьесортного сериала:
- Ты не понимаешь… Это совсем другое… Я ни в чём не виноват, я просто…
- Да замолчи. Ты больной ублюдок, маньяк-убийца. Нам про таких рассказывали на учёбе. Не думал, что такой найдётся среди моих знакомых. Я знаешь, о чём жалею? Что тебя будут судить. И дадут пожизненное, в тёплой камере, с телевизором и интернетом. И ты проживёшь ещё лет тридцать, а то и сорок, за счет работяг, которые платят налоги. Так что не искушай меня: подойди поближе, вытяни руки вперед и замри!
Это не могло происходить со мной. Я будто отделился от своего тела, видя себя со стороны: толстого, сутулого, нерешительного, медленно идущего вверх по склону к Момо Браги с вытянутыми вперед руками. Тот начал поднимать левую руку с наручниками (я теперь ясно видел, что это были они), а правую с пистолетом опустил, заталкивая оружие в кобуру. Мне ужасно жгло затылок, и это мешало думать и принимать решения.
Вдруг из тёмного неба сверху вниз, вправо от нас, совсем близко сверкнула толстая извилистая молния, стремительно нырнув в ущелье, и тут же громыхнул, забив мне уши, пушечно-сильный гром.
И тут я жалко сомлел, потерял, видимо, сознание: взор мой заволокло тьмою, и я перестал что-либо чувствовать.
Очнулся я лежащим ничком, ощущая боль и дискомфорт в разбитом носу. Оттолкнулся ладонями от бетона дороги, поднимая голову — и увидел в метре от себя лежащего лежащего навзничь Момо Браги с головой, повёрнутой под таким углом к туловищу, который у живого человека невозможен.
Даже не успев ни о чём подумать, я с кряхтением, преодолевая боль и слабость, поднялся на ноги. Момо при этом не ожил и не пошевелился.
Сзади я услышал скрип и хлопанье автомобильной дверцы, и приближающееся хриплое дыхание, а потом неровные шаги. Обернулся — это был дед. Ещё бы, подумал я, двое меня пасли — оба меня достали.
Дед выбрался на площадку (при этом, в отличие от меня, не запыхавшись), покрутил головой и спросил:
- Это ты его или она?
Я не понял вопроса, но дед, ещё раз оглядев меня и тело Момо, сделал вывод:
- Она, конечно, куда тебе…
Помолчал и добавил:
- Ты везучий. Ещё бы километр, и ей бы не достать. А если б он тебя не в деревню потащил, а в столицу, там из тебя бы тебе же верёвку сплели. Ты ж ни на что не годен, ни соврать, ни отбрехаться.
Мне нечего было на это сказать: дед был прав. Попади я в тиски правосудия — любой следователь,  работая на косвенных уликах, выставил бы из меня настоящего маньяка. Я и сам в последние дни сомневался.
Тут снова ослепительно сверкнуло, но на этот раз за горою; гром был сильным, но не таким оглушительным.
Дед посмотрел вверх и сказал:
- Помогает она. Сейчас дождь польёт, надо здесь заканчивать и убираться.
- Подожди, а… с ним что? — Я кивнул на тело Момо. — Его же искать будут, а тут следы от меня…
- Сейчас свалим его в ущелье, все решат, что он по грозе не справился с мотоциклом. Тут часто на двух колёсах гибнут, видел, небось, часовенки. А следы твои гроза замоет.
Дед был совершенно спокоен, будто проделывал это не раз и не два. Он взял Момо Браги за ноги и потащил к обрыву.
- Что стоишь, помогай! Поднимай его за голову, а то и правда следы останутся!
Против своей воли, против своих убеждений, против своего характера — я послушался. Голова Момо была как будто отдельной от туловища, которое повисло на коже и жилах и не хотело подниматься. Дед заорал на меня, чтобы я брался за плечи — и я взялся; тело удалось поднять. Вдвоём мы подтащили его к невысокому парапету над подпорной стенкой — за которым метров на тридцать темнел жуткий обрыв, журча понизу речкой. Журчание это меж тем заметно усилилось за последние минуты, превращаясь в грозный рокот.
- Скорее давай, а то в дождь как бы самим с дороги не улететь! — Подогнал меня дед. Мы раскачали тело и на счет «три» — отпустили его.
Дед не дождался всплеска внизу — а я его не услышал. Вряд ли Момо долетел до середины речки, скорее, он мягко, неслышно за ветром и шелестом деревьев, стукался об обрыв, пока не попал в воду.
«Гроза быстро унесёт», — подумал я, как будто о комке бумажного мусора. Эмоций не было.
Дед меж тем снял мотоцикл с подножки и легко катил его к обрыву. Я взялся помогать, потому что надо было перевалить его через парапет аккуратно, чтобы не оставить царапин. Дед сильно толкнул тяжёлую немецкую машину сзади; она мелькнула, слетая вниз, расчётливо направленная дедом колёсами по подпорной стенке.
- Пошли, — сказал дед, — ещё надо площадку проверить. А времени совсем уже нет.
В подтверждение снова вспыхнуло и громыхнуло, и под усилившийся шёпот ветра на землю упали первые крупные капли грозы.
Оказалось, что Момо уронил свой «Глок-18». Дед поднял его, с минуту разглядывал — а потом с видимым сожалением запустил под обрыв.
Потом мы молча спустились к машине — это был дедов ржавый пикап — и, под усиливающееся тарахтенье капель по крыше, дед забрался внутрь.
Я было полез туда же — но дед сверкнул глазами почище молнии, обозвал меня идиотом и велел забрать «Ауди», на которой я приехал. Я хлопнул себя по лбу, вернулся на площадку, сел в машину, в которой ещё урчал мотор, и в четыре приёма развернулся. Дедов пикап я нагнал сразу: он еле полз по крутому склону, с погашенными огнями, облезлый даже в скудном свете моих подфарников.
Мы доползли до объездной дороги, где дед немного ускорился, и через несколько минут подъехали к нашему проулку. Дед пропустил меня, мигнув фарами; я закатил машину вплотную к воротам, а он водрузил своё ржавое корыто на обычное место поперёк проулка, у его устья.
- Брось тут, Алекси уберёт, — сказал дед, и на мой недоумённый взгляд объяснил: — в усадьбе все свои. Никто болтать не будет, это не Германия твоя.

0

22

21
Дед, не оглядываясь, отправился в дом. Он заметно прихрамывал на правую ногу.
Я пошёл за ним как привязанный, хоть он и не звал меня. Хотелось всё-таки понять, что, чёрт возьми, вокруг меня здесь происходит!
В своей комнате дед уселся на кресло, причём было видно, как ему хочется закряхтеть. Ну да, Триандес (да и вообще любой мужчина нашего острова, воспитанный в традициях) не может себе позволить выглядеть слабым.
Только я устроился на диване и вознамерился задавать вопросы, как дед спросил меня:
- И зачем ты собрался удирать?
Я осёкся и машинально ответил:
- Не хотел сидеть в каталажке у Момо. Нашим только попадись.
- Я же сказал тебе: не думай об этом. Это моя забота, я бы всё уладил.
- Ну да! Когда бы ещё! А дело только заведи — оно дальше само жить будет.
Дед тяжело вздохнул.
- Всё-таки зря ты тогда уехал из деревни так рано. Я так и не успел с тобой толком поговорить.
Он вздохнул ещё раз. Столько вздохов я от него, кажется, никогда в жизни не слышал.
- Да что сказать, — махнул он рукой, отвернувшись, — всё равно не успел бы, наверное. Был старший брат твой, был Такис на подмогу… — тут он сказал то, чего я никогда не ожидал от него услышать: — ты, наверное, прав был, что сбежал тогда. Я бы тебя держал здесь на подхвате, ты бы в университет свой не попал и не выучился.
Боже всемогущий, мой всемогущий дед — извиняется??
Если я и хотел что-то спрашивать, сейчас мне стало не до того.
Но тут дед собрался, вернувшись в обычное своё состояние:
- Ты одно учти, Юрги: если опять сбежишь — я тебе не помощник. Вот тогда точно всё, что старший Браги собрал на тебя, в дело пойдёт. Я пальцем о палец не ударю. Ты мне сейчас вот так здесь нужен!
Он провёл указательным пальцем под подбородком, покрытым крошечной совершенно белой щетиной, словно подчёркивая слова «сейчас» и «здесь».
И только теперь я смог собраться настолько, чтобы задать вопрос уже ему:
- Ты объясни хотя бы, что происходит? Что за убийства?
Дед выпрямился на кресле и посмотрел мне прямо в глаза. После чего спросил неожиданно:
- Сны снятся странные? Будто ты убиваешь кого-то?
Я кивнул, соглашаясь.
Дед как будто получил облегчение. Он вдруг улыбнулся и сказал:
- Это хорошо. Это здорово. Я в тебе не ошибся. Да и с чего бы? Твой отец честный человек был, и мать твоя — наша, честная женщина.
Меня несколько смутил этот неожиданный вывод из того, что мне снятся убийства.
- Мы чувствуем, когда она убивает. Если спим при этом. Это не значит, что ежели не спать — то она никого не тронет. Она всё равно будет убивать, если проснулась.
Это звучало как бред. Дед, между тем, продолжил, и то, что он говорил дальше — было бредом не меньшим:
- Твой отец глупо погиб, между прочим. Ты тогда смотался в свою Германию, никого не спросил, ни с кем не посоветовался. А я ведь на тебя рассчитывал, после него. А через десять лет она проснулась. Мы с твоим отцом смогли ее успокоить, но он не выдержал. Крови боялся, всегда был такой. А потом Конста погиб. Я с тех пор всё думал, что делать, да как бы она не проснулась опять. Ты приехал, я и сомневался, и обрадовался, думал — теперь успею тебя подготовить. Но она ровно на другой день проснулась! На другой день! И всё из-за этих дурней с материка. Стали копаться в развалинах — ну чего там копать? Что там хорошего может быть? Залезли в древнее, на что и смотреть-то нельзя обычному человеку.
Я смотрел на него, слушал — и ничего не понимал. Кто «она»? Чего не выдержал мой отец? При чём здесь я?
- Когда твой отец умер, я думал, ничего страшного: еще был Конста чистой крови, да и ты мог вернуться. И тут Конста разбился. Зачем я, дурень старый, купил ему этот мотоцикл? Тебя не было, я написал тебе, да ты даже не ответил. Ну, я решил попробовать с Такисом, готовил его, надеялся, что она его примет. И вроде приняла сначала, только недовольна была, долго куролесила. Стала потихоньку успокаиваться. А потом будто взбесилась! Набросилась на Такиса! Он умер, а она не успокоилась! А всё ты со своей бабой! Что бы тебе дня три подождать! А теперь она будет убивать и убивать, убивать и убивать! А успокоить ее НЕКОМУ! Потому что ты ничего не знаешь и не умеешь! И готовить тебя некогда! На всё у нас день, много — два. И за эти дни кто-то ещё обязательно погибнет в деревне!
- Кто это — «она»? — Наконец, смог вставить я слово.
- Ламия.
Я чувствовал себя как будто в дурном сериале.
- Ну что зыркаешь так? Она всегда тут была. До нас ещё святилище было, когда наши пришли, сначала местных служить заставляли, потом она Триандесов из всех выбрала. Потому что мы были князья! — Дед снова вытянулся на кресле, глаза его загорелись. — И с тех пор мы ей служим, вот уже сколько веков.
У меня голова пошла кругом.
- Дед, ты в уме? Какая ламия?
- Дурак. Ты думаешь, если ты про что-то не знаешь, то этого и нет на свете? Ты думаешь, всё только наука ваша? Не-ет, внучек, много есть такого, что было, когда всей вашей науки на свете не было.
- Подожди. Объясни, наконец, что за ламия и причём здесь убийства?
Дед перевёл дыхание, как будто говорил с утомляющим его дураком или малым ребёнком:
- Так. Ламия — ну, не знаю, как тебе объяснить. Живёт она здесь. С незапамятных времён живёт. Почти всё время спит, а когда не спит — куролесит: убивает кого попало. Если бодрствует, ей нехорошо всё время, как нам, когда зудит где-то. Убила кого-то — зуд утихает на какое-то время.
- Так она бы всех перебила, и дальше по острову пошла?
- Нет, так она не может. Убивает только тех, кто под открытым небом, и только если никто этого не видит. Предпочитает посторонних, но и наших, с чистой кровью, может убить, если выбора нет. И уйти от святилища далеко не может, я ж говорил тебе: повезло, что ты отъехать не успел.
- А я-то тут причём?
- А тебя она почуяла сразу. Ты ведь с первого дня сны эти видишь?
Я кивнул.
- Ну вот. Она тебя выбрала, я так думаю, следующим своим жрецом. Сходится всё: и то, что ты сразу стал сны видеть, и то, что она взбесилась, когда ты эту дуру трахнул.
- Это-то здесь причём?
- Ей семя нужно, мужчины с чистой кровью. А ты его другой отдал.
Я поглядел на него ошарашенно, совершенно не понимая, кто же из нас сбрендил.

0

23

22
- Она просыпается раз в лет двадцать-двадцать пять, если ничего не случается необычного. И начинает убивать. И убивает с каждым днём всё больше. Чтоб её успокоить, надо провести ритуал, принести жертву. — По его тону я понял, что речь идет не о петухе или баране. — Мы раньше покупали их у цыган.
- Но ведь цыган выгнали с острова, еще когда я не уехал? — Потом я, наконец, догадался спросить — хотя лучше бы этого не делал: — Кого покупали?
-  Детей, кого же ещё. Для ритуала нужен ребенок. Девочка. Не старше трёх лет, не моложе двух.
Тут меня окатило холодом:
- Так значит…
- Что «так значит»? Что «так значит»? — Передразнил меня дед с раздражением. — Ты что, жалеешь эту соплюху Ксималос? Тьфу! — Он сплюнул на пол, чего на моей памяти не позволял себе никогда. — Ты о другом подумай: если её не успокоить — она так и будет убивать. Каждый день! Сначала по одному человеку, потом — двоих, троих, в день, потом — и десяток! Да тут вообще никого не останется, одних она убьёт, другие сами разбегутся! Так уже было, при моём отце. Тогда только турок выгнали. До этого всё на турок валили, народ верил. А тут — все свои вокруг. Отец мой тогда тоже сначала застеснялся, как ты сейчас. — Дед смерил меня презрительным взглядом с головы до ног. — Так в деревне только мы и остались, пока он в себя пришёл. Кого она не убила, разбежались.
Я против воли своей заинтересовался:
- И что потом было?
Дед снова посмотрел на меня, как на идиота:
- Что потом? Потом пришлось идти через залив в Маглию, тогда там просто большая деревня была, домов на сорок. Ночью, в шторм! Наугад! А вдруг бы там не нашли, что нужно? Что тогда? Кроме Маглии, в то время и пойти было некуда, турки перед нашей победой почти всё побережье вырезали.
Он замолчал. Мне не хотелось уже спрашивать — ни нашли ли они подходящего ребенка, ни как они его забирали у родителей. Воображение подсказывало варианты один кровавее другого.
- С тех пор я понял: лучше пусть одно дитя пострадает, чем вся деревня. Здесь же, считай, через одного наши родственники. Я только знал одно: своих брать нельзя. В родне хоть малая, но доля чистой крови есть всегда. Не примет она жертву. Ребенок не должен быть чистой крови. Чистой крови должен быть жрец.
- Так что случилось-то? У Ксималос чистая кровь оказалась?
- Ты с ума сошёл? Они здесь совсем недавно, с материка приехали. Да и вообще, мы её потом достали, сейчас соплюха в нижнем сарае сидит. Она Такиса не приняла! И не могла принять, разрази меня гром! — Заорал он неожиданно. — Эта шлюха с материка! Этот упрямый дурак, которому надо было детей по любви!
Он остановился, тяжело дыша. Потом сказал уже спокойно:
- Да, ты же не знаешь… — и снова возбудился: — Ну кой демон тебя дёрнул удрать, жил бы здесь, давно бы всё знал!
Он не смотрел на меня, как будто боялся прожечь меня взглядом насквозь.
- Брат твоего деда женился на приезжей. С материка. У них кровь другая, не наша. Племя другое. Наша кровь и тут, на острове не у всех. Мы гайтары! — Дед даже вытянулся ещё прямее, хоть мне казалось, что это невозможно. —  А она принимает только тех, кто с чистой кровью. С нашей, островной. И жрец должен быть не просто с острова — он должен быть из нас, из Триандесов. Она нас выбрала когда-то, кто говорит — тысячу лет назад, кто говорит — две. Не важно. Должно быть семя мужчины с чистой кровью: Триандесы по мужской линии, не разбавленные материковыми. И женщин надо отсюда, с острова брать, из гайтар. Тогда и у детей кровь чистая.
Я задумался:
- Скажи, а почему ты вообще считаешь, что она женского пола?
- Ты и правда дурень. Говорил же тебе: ей семя нужно, мужское! Кто она ещё может быть?
Пожил бы он в Германии, однако, не был бы так однозначно уверен. Правда, загребли бы его в кутузку, скорее всего, после первой же встречи с местным ЛГБТ-сообществом. За нанесение тяжких телесных повреждений.
У меня голова шла кругом. Я не мог понять, наяву я или во сне. Я не мог поверить, что это происходит со мной. Но дед был — мой, знакомый с детства, источник моих детских страхов и надежд. Но — говорил он то, что в голове у меня, человека образованного, свободно говорящего на пяти языках, просвещенного, начитанного, приученного к скепсису и отученного брать что-либо на веру, не укладывалось никак!
- Но почему ты сам не…
- Ты совсем дурак, что ли? Семя ей нужно! Семя! А мне сколько лет, знаешь?
Он задохнулся и несколько минут тяжело отдувался, пытаясь восстановить дыхание.
- Но, дед… А если бы я не приехал?
- Она не должна была подняться так рано, — тяжело и устало ответил он. — Ей спать еще лет десять было. Но тут эти припёрлись… немцы твои. Говорил я им, не надо в развалины лезть! Нечего старое зло тревожить! Смеялись, говорили свои глупости про деревенские предрассудки… смотрели как на старого барана…
Он опять замолчал, тяжело дыша. Было видно, что он устал и плохо себя чувствует. Я впервые видел его в таком состоянии.
- Ну кто их прислал сюда на нашу голову? Залезли в сакрос, алтарь ковыряли… плиту предалтарную выдрали… она и пробудилась. Там дышать-то надо осторожно, когда она спит, а они…
Он безнадёжно махнул рукой.
- Я думал — пока она проснётся, или ты вернёшься, или я Павола подготовлю. Ему уж одиннадцать, недолго оставалось. Конста разбился, как же не вовремя! Цыган-то выгнали с острова, правильно ты говоришь. Я всю голову сломал, где ребенка-то взять. Потом вспомнил про лагерь этих, как их… рефьюжи.
- Беженцев?
- Ну да. Плывут сюда на лодках. Наши их топят по ночам, но всех-то не потопишь, некоторые днем прорываются. Раньше их на Крсте селили, в лагере, там жара и воды нет, они и дохли сотнями. А тут эти, из Брюсселя, наехали, говорят — «негуманно». Тьфу! Это же негры, чернота одна. Дикие. Все равно, заставили на нашем острове лагерь для них сделать. У Семпроничей отель отобрали под это дело, и даже не заплатили толком! Представляешь? Ну вот отчего она здесь, а не в Брюсселе этом проклятом проснулась!
- Подожди, так ты у беженцев ребенка утащил?
- Зачем утащил? Они сами продали. Там многие детей продают, кто на органы, кто в бордели. Кормить-то нечем. И самим есть нечего.
- А зачем тогда дочку Ксималосов было брать? Купили бы ещё ребенка у беженцев.
- Так лагерь-то на другом конце острова. День туда, день обратно. А она совсем уже разбушевалась. Да тут ещё ты со своей девкой. Хорошо, Мария сообразила, она Ксималосам помогала иногда с ребёнком сидеть.
Ну ничего себе! Мария — это ведь мама моя! Значит, и она в этом кровавом дерьме!
Я тяжело вздохнул.
И тут до меня вдруг дошло то, за что зацепилось моё сознание немного раньше. То, что царапнуло мозг как некая неправильность, несообразность. Я сказал:
- Кстати, а я и действительно не знаю, сколько тебе лет. Турок выгнали ведь в 1898-м? А ты говоришь, ты с отцом…
Он снова посмотрел на меня с неодобрением, как когда-то наша с бывшей женой кошка:
- Ну да. Мне двадцать два тогда было.
- Так тебе… Не может быть! Сто сорок в этом году?
- Кажется, столько и будет. Я на самом деле тебе прадед, твоего деда немцы убили, в сорок первом.
- Но… как же…
- Она даёт Триандесам, которые ей служат жрецами, долгую жизнь и крепкое здоровье.
Я некоторое время переваривал это, а потом задал вопрос, который мучил меня последние десять лет:
- А мой отец? Что с ним на самом деле случилось?
Дед нахмурился и проговорил с раздражением:
- Дурак он оказался. Слабонервный. Я долго справлялся сам, пока мужских сил хватало. Может, и зря не стал его раньше приучать. А когда начал — он как взбесился. Сказал, что ни за что не будет. А уже надо было, она проснулась и шалить начала. Двоих убить успела. Еле его заставил.
- А потом что? — Спросил я, уже понимая, что ничего хорошего не услышу.
- А что потом? Она уснула, а папаша твой всё ходил как ушибленный, ни с кем не разговаривал и даже есть отказывался. А через месяц вышел в море один перед самым штормом, и сгинул, конечно же. Обломки лодки нашли потом у Герганской скалы, а его так и не отыскали.
Дед окинул меня странным взглядом, пожевал губами и сказал:
- Ты тоже не готов. Не вздумай! Тебе надо хоть бы лет пять продержаться, пока младшие в возраст войдут. — Он подумал немного и решил подсластить пилюлю: — Впрочем, ты-то посильнее отца своего будешь. Он так и не решился сбежать, как подрос. А хотел, я знаю. Ты-то вот решился, и выучиться сумел, и добился многого. Так что, думаю, справишься.
Он добавил многозначительно:
- Да и деваться нам некуда. Она уже по трое в день убивает.
Встретив мой недоумённый взгляд, он объяснил:
- Говорил же тебе только что: ты видишь смерть когда спишь, но это не значит, что смерти нет, когда ты бодрствуешь! А мне наши про всё докладывают.
- Ну а если бы я не приехал?
Дед расстроился:
- Совсем бы плохо было. Так хоть надежда есть, хотя от тебя и толку… А то пришлось бы искать кого-то из наших оставшихся, а они все не на острове.
На мой вопросительный взгляд он ответил:
- Прадед твой, еще при турках, младшую ветвь отправил на материк и велел им в Америку ехать. Денег дал, кораблик выделил. Три семьи было чистокровных. Младшие, им тогда в жрецы не светило, а при турках развернуться было без шансов. А в восстание из наших мало кто в живых остался. Прадед в монастыре святого Алимпия погиб. Вас ведь туда водили на экскурсию из школы?
Я кивнул.
- Помнишь, там в башне шкаф такой есть с черепами защитников? Так вот, прадед твой там третий слева в самом верху.
Мне никогда не приходило в голову, что я связан с историей нашего острова настолько тесно и наглядно.
- Деда двоюродного убили уже в деревне, он с молодёжью, кого не взяли защищать монастырь, держали Алунту, пока турки не подвезли артиллерию. Последние в замке нашем отбивались, тогда его и разрушили так. Твои немцы, между прочим, туркам гаубицы продали! — Дед посмотрел на меня так, будто это я лично и сделал.
- А ты-то сам как уцелел?
- А мы с отцом твоим женщин и детей прятали в пещерах, где ты с бабой своей трахался. Турки не пошли туда, побоялись — очень большие потери были у них. Ушли, а после их с острова вообще выгнали. Мы в деревню вернулись — а там она, и убивает кого попало… Ну, да я тебе это уже рассказывал.

0

24

23
Дед поднялся, что далось ему заметно тяжело — и не только из-за ноги. Неужели начал дряхлеть?
Я было дёрнулся — помочь, но он так сверкнул на меня глазами, что меня буквально отбросило обратно на диван.
Дед выудил из шкафчика красивый стеклянный графин современной работы с тёмно-вишнёвым вином, которое на свету было как дорогой рубин. Налил мне и себе.
- Пей, это доброе вино. Не та бутылочная дрянь, которой вас травят в вашей Европе. И не перегонка эта вонючая, от которой только в голове шумит.
Вино действительно пахло приятно, а на вкус оказалось весьма неплохим, хотя я пивал и получше.
- В общем, так. Я бы хотел, чтобы ты остался здесь насовсем. Это ведь твоя земля, твоё место. Тебе, как я понимаю, не так уж и весело живётся там, в Германии — не то ты бы сюда и вовсе ни ногой, я помню, как ты мне по телефону отвечал. Молчи! — Прервал он мою попытку ответить. — Я не всё ещё сказал.
Он сделал глоток и покатал вино во рту.
- Тебе придётся её усыпить, это не обсуждается. Другого выхода нет, если ждать, пока здесь  окажется ещё кто-то из Триандесов, тут пустыня будет. С трупами. Поэтому я тебя завтра же начинаю учить, что и как ты должен делать. А в полночь завтра пойдём в храм. Сделаешь всё, она уснёт. Дня три подождём для верности, и можешь уехать. Но лучше бы тебе остаться… хотя бы лет на пять, замену тебе подготовить.
Он замолчал, думая о чём-то неприятном, отчего снова зашёлся в крике:
- Какие пять, какие пять! Ты хоть подумай, старшему одиннадцать всего! Он через пять лет хоть семя и даст, да головой повредится! Жертва — это ж не для подростков, у человека опыт должен быть, мозги устойчивые! Жрец чувства свои должен всё время контролировать, особенно после приношения! А то будет как с твоим отцом, прости меня, Господи — таким слабаком оказался… а ведь взрослый был совсем! Я ни Консту, ни тебя раньше времени вообще не трогал, ни слова не говорил. Консту готовить начал, когда у него уж двое детей было.
Я не знал куда девать глаза, мне было стыдно и страшно как в детстве. Дед постепенно успокоился, перевёл дух и допил то, что было в бокале.
Я решил воспользоваться паузой:
- Так что я делать-то должен? Ты учти, педофилия мне всегда казалась отвратительной, а уж после рождения собственных дочек…
Дед отрицательно покачал головой и коротко, но очень внятно рассказал, что представляет собой обряд. Жрец жертву не насиловал, семя добывалось собственноручно. Но вот что нужно было делать, чтобы было с чем его смешивать для ламии…
Я, конечно, разделывал и кур, и ягнят — в сельской местности живём, но ведь не заживо!
Я, наконец, справился со спазмами в животе:
- Скажи… а обязательно, чтобы она была живая?
- Да.
- Но, может, хоть напоить её чем-нибудь?
- Нельзя. Пробовали. Жертва должна быть в полном сознании до самого конца.
- А хотя бы жреца — можно?
- Его тоже нельзя. Должен быть трезвый и всё чувствовать. Она этим тоже питается.
У меня вдруг закружилась голова, и я повалился на бок. Пришёл в себя от резкой вони нашатырного спирта:
- Ты это, раньше времени-то себе всё не представляй. На самом деле не так оно и жутко, если настроиться. И не думай, я такой же был в первый раз. Боялся, и мутило меня.
Я точно не справлюсь.
- Справишься, — дед будто услышал, — я же справился, и даже отец твой справился. Ты, главное, должен сосредоточиться на том, что ты людей спасаешь, что это во благо, для прекращения смертей среди тех, кто тебе родня и кто тебе друзья.
Он снова разлил вино — я даже не заметил, когда допил свой бокал.
- И я ещё раз хочу тебе сказать: если ты всё-таки решишься остаться в Алунте, если будешь тут жрецом — не забывай: она жрецам здоровье поправляет и бережёт. Полтораста лет жизни, и учти, у тебя волосы снова вырастут и зубы! — Он оттянул нижнюю губу и показал свои, белейшие, крепчайшие, вовсе не старческие — смерть стоматологам. Я машинально потрогал свою правую верхнюю четверку, на корне которой набухала киста — такая  же, как те, из-за которых я два зуба уже потерял.
- Полтораста лет! — Дед водил пальцем перед своим носом. — И всё это время — здоровым! И больше сотни лет — с бабами!
- Погоди, — я уловил некие противоречия в том, что дед рассказывал, — она же не терпит, чтобы семя доставалось не ей?
- Так она же спит по двадцать лет. А когда спит, ей всё равно. Триандесы-жрецы все женатые были всегда, и я тоже. Потом, когда овдовел, стал себе баб на стороне искать, не постоянных, чтобы в дела не лезли. Жена-то тоже чистой крови была, когда стало надо, я ей всё объяснил. Она мне много помогала, хорошая была женщина, святая.
И жена — святая женщина, и Господа он поминал — и ламии служит?
- Дед, а как же ты к Господу обращаешься?
Он усмехнулся:
- Ну, в церковь ходить, попам деньги давать, обряды соблюдать — надо обязательно. Да и не пересекается это никак с нею. Мы сотни лет ей служим — и в церковь ходим регулярно. И Бог нас ни разу не наказывал. Я так думаю, они в разных мирах с ним живут.
- Полтораста лет? Значит, ты себе еще десяток всего отвёл?
- А ты как думал? Вечных нет, не бывает, разве что только она. Как жрец мужскую силу теряет окончательно, он потом стареть начинает, как все. Только легче это у нас, жрецы и в старости здоровьем лучше обычных людей.
Дед ещё глотнул вина и махнул мне:
- Ну ты иди, думай, готовься. Завтра чуть свет учить тебя начну, времени мало у нас. Да, и не забывай: я не шутил, я тебя, если останешься, главой семьи сделаю, официально, как положено. И всё имущество на тебя перепишу. Там много, ты удивишься, насколько много. Им управлять надо, вкладывать умно. Сейчас столько всего нового: компьютеры эти ваши, планшеты, интернет, биткойны дурацкие… Меня этому не учили, а сейчас я уж и не освою. А ты умный, образование получил отличное, в технике всякой разбираешься, вон, патенты у тебя… Найдёшь, куда свободные деньги пристроить, что им в банке попусту лежать… Ну всё, иди, устал я.
И я пошёл.
Поднимаясь по лестнице, я так и не мог принять решение — что же мне делать. Собственно, вариантов у меня вовсе не было…
Но, с другой стороны, еще больше ста лет жизни при идеальном здоровье… и если в семье действительно есть хорошие свободные деньги — я давно уже придумал, что стоило бы сделать с инвестициями, за которыми не стоит чужой финансовый капитал…

Отредактировано Pascendi (04-07-2018 23:13:03)

0

25

Предупреждаю сразу: произведение закончено. Дальнейшие события очевидны и не заслуживают описания.

Жду в свой огород камней, тапков и прочих элементов конструктивной критики.

Также приветствуются мнения:
- интересно ли было читать;
- получился ли ужастик, или "он пугает, а мне не страшно";
- получились ли характеры персонажей, не картонные ли;
- есть ли провисания сюжета, нестыковки, нарушения логики характеров и сюжета?

Ну, и вообще -- кто что найдёт сказать.

Если кому-то интересно, могу написать, что я сам думаю о главном герое.

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Конкурс соискателей » Чистая кровь