Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Алексея Ивакина » Военные рассказы


Военные рассказы

Сообщений 81 страница 90 из 94

81

ДА ПОШЛА ТЫ НАХЕР!

Обычно Москва встречала Иванцова солнцем, провожала дождем. И этот раз стал не исключением. В шесть утра небо было синее-синее, а днем уже случился ураган. Правда, ураган Иванцов проспал. Заехал к другу, там его и вырубило так, что он не слышал ни ударов грома, ни грохота поваленных деревьев, ни воплей автомобилей, ни звона разбившихся стекол. Спал. Когда же проснулся, обладевший Леха ему сообщил:
- Вот ты спал, да? А пока спал в Москве шестнадцать человек погибло от удара стихии.
- Да? - удивился Иванцов, разминая лицо. - У нас безопаснее, пожалуй.
- Хм, как сказать, - неопределенно ответил Леха.
А потом они поужинали и без лишних сантиментов попрощались. Леха ехал на работу в ночную смену, Иванцов на Курский вокзал.
Как ни странно, поезд «Санкт-Петербург-Челябинск» шел через Москву и останавливался на час как раз на Курском. Остальные до Кирова шли с Ярославского.
В десять вечера уже шел мелкий дождь. А вот тучи фиолетово и страшновато клубились — шли они низенько. Нет, не так. «Низэнько».
В переходах метро Иванцов, как обычно, запутался. И, вместо того, чтобы выйти сразу в здание вокзала, вышел под дождь. Пришлось бежать, морщась от струйки, затекавшей за воротник. Хорошая форма «пиксель», но не в дождь.
До отправления еще час. Еще можно выпить чаю. Или какао. Да, лучше какао.
На входе в вокзал его остановили. Иванцов скинул на ленту рюкзак и сумку. Суровые дяденьки в черной форме уставились в мониторы. Тут же подскочил наряд милиции. Ой. Полиции. Милиция сейчас это он, рядовой Иванцов. С красным флагом перечеркнутым Андреевским крестом на шевроне левой руки. А на правой эмблема ОМБР «Призрак». Которая уже давно не ОМБР. Но к этому шеврону даже комендачи Алчевска и Луганска претензий не имели. А тут российская полиция.
- Поднимите руки, пожалуйста.
- Да без проблем, - Иванцов заложил руки за голову и расставил ноги.
- Сидел, что ли? - бесстрастно спросил полицейский.
- Чего вдруг? - изумился Иванцов.
- Ну так, - пожал плечами сержант. - Знаешь, как правильно вставать.
- Да меня за последние сутки пять раз обыскивали.
- Это где? - глаза полиционера сощурились, а его напарник потянулся к дубинке.
- Где, где. На луганской таможне, на российской, на «Красногвардейской», станции метро, а не таможне. Потом на «Речном Вокзале». Два раза. Вот вы шестые.
- Рюкзак откройте.
- Да ради Бога, - Иванцов знал, что нельзя мешать ребятам выполнять свою работу. Наоборот, надо даже помогать.
- Это что?
- А? Да книги же.
- А чего такие толстые?
- История Украинской ССР, - похвастался Иванцов. - В двух томах.
- Туда?
- Оттуда. В отпуск по ранению.
- Давай, брат, будь аккуратен. Не пей.
- Не пью, - не соврал Иванцов. - Спасибо.
Полицейские отошли в сторону, не выпуская, впрочем, Иванцова из поля зрения. Забавно, конечно. Если бы он переоделся и поехал в штатском, то вопросов к нему не возникло бы. От слова «совсем». Надо быть полным идиотом, чтобы ехать в форме через границу и везти с собой оружие. Хотя, такие балбесы встречаются. Луганский пограничник сказал, что каждый пятый с собой то патрончики везет на память, то гранаты. А один как-то «Стечкина» попытался вывезти в разобранном виде, ага.
И только Иванцов шагнул вглубь вокзала, его окрикнул охранник:
- Парень, постой! Ты с ДНР?
Иванцов оглянулся:
С ЛНР, а что?
Ну как там?
- Да нормально.
- Стреляют?
- Есть немного.
- А вы?
- И мы немного.
- Че платят?
- Пятнашку.
- Мало.
- Так к хохлам езжай. У них примерно столько же плюс премия.
- Большая?
- Ага. Пуля от нас.
Охранник подвис, а потом натужно засмеялся:
- Ну ты шутник...
Иванцов пожал плечами и зашагал дальше.
Так, где здесь какао дают? Ну или горячий шоколад?
Ага, вот кафешка какая-то. Иванцов не любил, как многие, стандартные забегаловки типа «Макдака», «Старбакса» и прочих «Шоколадниц». Еда не должна быть конвейерной. В еде должны быть любовь и солнце, а не технологии и маркетинг. Впрочем, каждому свое.
В маленькой, на четыре столика, кофейне сидела одна парочка. Они так яростно были увлечены друг другом, что на Иванцова не обратили никакого внимания. Ну и славно.
- Порцию какао, пожалуйста, - а потом он посмотрел на цены. Мда. Стаканчик стоит сто рублей. Однако. Хотя, это же вокзал.
Три дня назад он шагал в патруле по городу Кировску. Украинцы его переименовали в Голубивку. Луганчане на это переименование не обратили внимания. В городке до войны было сорок тысяч людей. Сейчас осталось десять тысяч. Остальные или уехали кто-куда, или погибли. За полтора часа до наступления комендантского часа патруль зашел в кафешку «У водопада». Решили выпить кофейку. Потому что еще гулять и гулять по городу. Гонять алкашей и обыскивать запоздавшихся полицейских. А как вы хотели — война. Власть на войне у Народной Милиции. Поэтому заголовки в прессе: «Милиционеры задержали пьяного полицейского» - не то, чтобы не редкость, но случаются. Впрочем, не об этом речь. Иванцов попросил хорошего кофе. Он даже подчеркнул тогда голосом:
- ХОРОШИЙ кофе у вас есть?
Девушка достала, невинно хлопая ресничками, пакетик «Нескафе».
В этой кофейне работал парнишка. Круглолицый и улыбчивый, он моментально сварганил какао на молоке.
Из динамиков чуть слышно хохотал «Камеди Клаб». Лучше бы Ван Клиберн, конечно. Но на вокзалах нельзя капризничать.
И тут улыбчивый вдруг спросил Иванцова:
- А хотите я вам кокосового молока плесну?
- Что? - не понял Иванцов.
- Молока кокосового. Вы не волнуйтесь, вам бесплатно.
- Почему?
Иванцову должно было вот-вот стукнуть сорок пять. Его молодость пришлась на девяностые. Поэтому за любым «бесплатно» он инстинктивно ждал нападения, развода, рэкета, в конце концов. Бесплатный сыр бывает только для либералов.
- Ну я же вижу, что вы с фронта едете. Вот вам кокосовое молоко в какао. Просто так.
- Прости парень, но... - Иванцов все же протянул кофейщику. Ну или как его называть? Бариста, что ли? Тот лихо схватил стакан, подплеснул туда чего-то прозрачного... И, блин, правда стало вкуснее.
- Ну как?
- Спасибо! - искренне сказал Иванцов, наслаждаясь божественным напитком. Напиток кончался быстро. Поэтому рядовой сунул руку во внутренний карман и достал оттуда последнюю купюру. Купюра была пятитысячной, поэтому и вопрос был резонный:
- Сдача будет?
Парень поморщился и ответил, что сдачи нет. Это было жаль, Иванцов как раз хотел разменять деньгу, чтобы не напрягать проводника.
- Я вам за счет заведения сделаю, - внезапно сказал парень и опять улыбнулся, как утреннее солнце.
- Да как-то неловко, - смутился Иванцов. Но деньги спрятал. В конце концов, солдат жрет все, что дают, пока это дают бесплатно. Солдат же.
И потом пил вторую кружку какао на кокосовом молоке уже растягивая удовольствие. В этот момент барышня по радио объявила, что поезд «Санкт-Петербург- Челябинск» отправляется с восьмого пути через десять минут. Пора идти. От кафешки до платформы три минуты. От выхода до вагона еще минута. Проверка электронного билета на планшете — еще минута. Теперь можно выкурить две сигареты подряд. Потому что в поездах запретили даже парить электронку, ханжи клятые. Ну да ладно, двенадцать часов можно и перетерпеть.
- Второе место, - сказал проводник, сверившись со своими записями.
- Спасибо, - ответил Иванцов.
- Не задерживайтесь, скоро отправляемся.
Иванцов кивнул. Солдату собраться, что подпоясаться, а покурить, что два пальца об асфальт. За пять минут можно до китайской границы добежать, не то, что втянуть в себя двойную дозу никотина. А потом лечь на верхнюю полку, раскрыть первый том «Истории Украинской СССР», насладиться десятком страниц и уснуть до самой Вятки. Ну, можно еще во Владимире курнуть, на перроне. И в Нижнем Новгороде. А в перерывах — спать, спать, спать.
- Добрый вечер! - сказал Иванцов, заходя в купе.
- Ну вот и наш сосед! - благодушно сказала седоволосая пожилая женщина благообразного вида, присаживаясь на своей полке.
Иванцов закидывал багаж на третью, когда через пару секунд выяснилось, что женщина совсем не женщина, а так, вполне себе, тетка. Причем, базарная.
- Вы до Челябинска?
- Нет, я до Кирова.
- До Кирова он, - внезапно нахмурилась женщина и в этот момент превратилась в ту самую тетку. - Когда вы уже город переименуете.
- Простите, что? - изумился Иванцов, сев на противоположную нижнюю полку. Там лежала женщина того же возраста, но она молчала.
- Что, что. Город переименовывать надо. Вся страна в именах убийц.
- Простите, народ как-то против.
- Какой народ? Какой народ? Я их каждый день на экскурсиях вижу. Это не народ, а быдло безграмотное. Они даже не знают элементарных вещей. Я им показываю дом, где арестовали Гумилева, а они просто делают эти их селфи на фоне подъезда.
- Селфи зло, это несомненно. Но причем тут наш город?
- Потому что ваш город — олицетворение зла. Этот ваш Сталин...
«Да пошла ты на хер, дура старая» - подумал Иванцов, но вслух этого не сказал. Его воспитали в вежливое советское время. Тогда было модно уважать старших и чужое мнение. Ну и милиционеров.
- Знаете,если у нас губернатор начинает говорить о переименовании города и развитии туристического потенциала, то он заканчивает свою карьеру в тюрьме.
- Это кто? - сощурилась мадам-экскурсовод. Ну или экскурсоводша.
- Никита же Белых.
- Ай, он просто предал свободу ради системы и система его сожрала.
- Взятки брать не надо, - парировал Иванцов.
- А вы солдат, да? - внезапно переменила тему тетка.
- Ага, есть немного.
- А где...
- Чай, кофе? - возник в проходе плацкарта проводник.
- Не мешайте, у нас тут мировоззренческий спор, - обрубила тетка проводника и Иванцов остался без чая. Впрочем, чая ему уже не хотелось.
Больше всего ему хотелось лечь спать и он начал злорадно развязывать шнурки на берцах. В вагоне ухудшилась атмосфера.
- Так где вы служите?
Иванцов показал на шеврон Новороссии.
- Хохол! - торжествующе тыкнула тетка пальцем в рядового.
- Кто? - не понял Иванцов.
- Вы. Все. Понаехали. А мы вас кормим. Жаль, вас Сталин не всех голодом уморил.
«Да пошла ты на хер!» - второй раз подумал Иванцов, но вслух опять сказал другое:
- Я гражданин России, вообще-то.
- Какая разница? Получил паспорт и гражданин? Я петербурженка в третьем поколении, между прочим.
- А я кировчанин в третьем поколении, и что? Как вы меня кормите?
- А ну-ка расскажите, что у вас там происходит?
- Война у нас там происходит. Стреляют по детским садам и убивают детей. А мы защищаем.
- Ну, конечно, вы посмотрите на этого защитника. Носки постирать не может, а мифических детей защищает.
Иванцов с наслаждением перелез в тапки и пошевелил пальцами на ногах.
- И что вас заставило ехать на войну и убивать украинцев?
- Я был в Одессе второго мая.
- А что там было? Ну-ка расскажите? Нам очень интересно. - обратилась она к женщине, лежавшей на противоположной полке. Та закрыла железнодорожной простыней лицо.
- Вы что, не в курсе? - опять удивился Иванцов.
- Я не смотрю телевизор, там одна путинская пропаганда.
- Причем тут телевизор, есть интернет...
- А у меня нет интернета. Я требую, что бы вы, как очевидец...
- Требуете? - вдруг взорвался Иванцов. - Какое право вы имеете требовать и судить?
- Как вы со мной разговариваете? - на этот раз она ткнула в рядового очками.
- Как заслужила. Вы же глухари. Вы никого не слышите, кроме себя. Вы все время требуете, требуете, требуете. Я ведь помню вас, какими вы были в девяносто первом и чуть раньше. Это вы же орали, что хотите перемен. Я еще в школе учился, вам верил. А вы? У вас на устах Сталин каждые пять минут. Воистину, ваше племя не от Бога и не от обезьяны. Ваше племя от куриц, по имени глухарь. Токуете, токуете. Я зайти не успел, а вы начинаете оскорблять и учить жить...
- Да я...
- Заткнитесь. Не прячьте хамство за красивыми словами. Вы же, по Вашим словам, ничего не знаете об Украине. Но вы судите, не имея права. Судите людей, прикрываясь красивыми словами.
- Вы, вы... Вы убийца!
- Я убивал, да. И вам повезло, что мы в России. Которую вы так ненавидите.
- Иначе, что?
- Иначе — всё.
Иванцов запрыгнул на верхнюю полку, закончив свой разговор. Раскрыл первый том «Истории Украинской ССР» на странице об экономическом положении Западной Украины в восемнадцатом веке.
Баба внизу забормотала:
- Нет, ну вы посмотрите, какие невоспитанные хохлы понаех...
Иванцов повернулся и посмотрел вниз:
- Еще раз вякнешь, в окно выкину. Поняла? Я тоталитарист, мне можно. А еще у меня этот... Как его... Постравматический синдром. Заткнись.
Тетка молчала. Молчала и женщина на другой полке, отвернувшись к стенке. А на четвертой лежало тело неопределенного пола в хипстерских очках и чего-то слушало в наушниках. Телу было пофиг.
Иванцов же, еще раз посмотрев вниз, добавил:
- Кстати, давно вам хотел сказать... Да пошла ты нахер.
Экскурсоводша не ответила.
Она молчала во Владимире, потом в Нижнем, где Иванцов выходил курить. Она молчала до Кирова, где Иванцов вышел. Потом, наверное, она телу и соседке начала жаловаться. На хохлов, Никиту Белых, Путина и Иванцова.
Но рядовому было уже все равно, он приехал домой, да.

+12

82

Обещанный в ЖЖ рассказ созрел?

0

83

Ядыгар написал(а):

Обещанный в ЖЖ рассказ созрел?

Ну, конечно.

+1

84

Годзилко написал(а):

- Кстати, давно вам хотел сказать... Да пошла ты нахер.

Наболело.

+1

85

ВВС написал(а):

Наболело.

Уже нет.

0

86

Годзилко написал(а):

ДА ПОШЛА ТЫ...

Очень хороший рассказ.

0

87

ЗА ВОДОЙ, ВДОЛЬ МАЯЧКОВ:

Утреннему стуку в дверь Палыч не удивился.
  Город жил утром. Вот как война началась - так и утром стали жить. Примерно в час дня жизнь уже замирала - не работали магазины и парикмахерские, поликлиника и администрация, сантехники и повара. Только один магазин в центре и рядом кафе работали до десяти вечера. Забавно, конечно, когда с одной стороны канонада, с другой дискотека.
  Ну вот половина седьмого, а в дверь кто-то настойчиво стучит.
  Палыч нащупал ногами тапочки, рукой очки.
  "Забавно", - подумал он. "Забавно, что слух на войне имеет большее значение, чем прочие чувства".
  Конечно, это стучалась не Валька с третьего этажа, не Игнат с восьмого. Они по разному колотят в дверь. Валька настойчиво, но стеснительно. Она боялась жены Падыча, даже после смерти Маргариты Петровны. Словно тень ее все так же бродила по подъезду.
  Ритульку Палыч взял в жены еще в начале шестидесятых. С маленькой хохотушкой они объездили половину Союза: от Байкала до Вильнюса. А потом командировались сюда, на Донбасс, да и осели под Ворошиловградом. До Одессы ездили в отпуска, в Крым, в Бердянск по путевкам и дикарями.
  По выходным Палыч играл на саксофоне и собиралась вся улица слушать Глена Миллера и Дюка Эллингтона.
  А потом пришла старость, с ней болезни. Палыч уже не мог дуть - силикоз - болезнь легких, болезнь шахтеров. Саксофон замер на настенном ковре, блестя зайчиками на утреннем солнце. Ритульку разнесло диабетом, она превратилась в Маргариту Петровну. Вместе с болезнями кончилось и государство. Внезапно Маргарита Петровна и Палыч стали гражданами какого-то украинского государства, в котором лекарств не было. Хорошо, что четверо сыновей смогли получить российское гражданство, они и помогали. Благо, до России тут два шага.
  А вот Игнат стучал по другому. Ногой в дверь. При жизни Ритульки он бы не посмел, конечно, она бы ему весь мозг выклевала, алкашу такому.
  Игнат раньше-то не очень пил, только по выходным. А сейчас у него выходной каждый день. Пенсия. Местная - тысяча восемьсот рублей, украинская - тысяча двести гривен. Для того, чтобы получить украинскую пенсию - надо ехать до Станицы Луганской, там карабкаться по разбитому мосту под прицелом украинских снайперов и луганских автоматчиков. Ехать до ближайшего банкомата, выстоять в очереди несколько часов, снять деньги с карточки, потом обратно через линию фронта и, если повезет и на украинском блокпосту будут нормальные парни, провезти деньги домой, а на следующий день поменять гривны на рубли. Потом уже можно разик купить хорошей белорусской водки за семьдесят два рубля поллитровку. Самогон уже завтра, по полтиннику за литр.
  Игната эта экономика мучала до печенок, он каждый вечер Палыча подбивал на покупку самогонного аппарата вскладчину. Палыч не соглашался становиться бутлегером. "Однажды в Америке" он уже смотрел в кинотеатре, в восемьдесят восьмом, вместе с Ритулькой. Фильм стал темой для обсуждения в Энске на полгода. Женщины и девчонки воротили нос от обнаженной натуры, парни и мужики раздували ноздри. А Палыча поразило как обычные ребята убивали друг друга из-за каких-то денег.
  - Кто? - спросил он.
  - Прокуратура. Проживает здесь...
  В подъезде на девять этажей проживали трое. Палыч открыл дверь. Бояться ему было нечего. Укропам он нафиг был не нужен, а наши приходили только с гуманитарной помощью.
  Перед ним стояли пятеро. Трое в гражданском, двое в пикселе с шевронами "Новороссии" и "Привидения" на руках.
  - Николай Павлович?
  - Ну да, ну да... А вы,
  - Старший следователь Луганской прокуратуры Михаил...
  Фамилию Палыч тут же забыл, на всякий случай.
  - Чем обязан?
  - Свидетелей опрашиваем, Николай Павлович. Разрешите с вами побеседуем, минут пятнадцать, двадцать.
  "Да мне хоть три с половиной часа!" - радостно подумал Палыч.
  Он не думал о том, что его арестуют, этапируют или еще чего там сделают. Ему было радостно, что он еще кому-то нужен.
  - Только у меня чай есть, а воды нет.
  - Мы позаботились. Бойцы!
  Бойцы "Привидения" втащили в узкий коридор двенадцать пятилитровых бутылей воды: вдвоем по шесть, по три на руку. Богатство! Боже, это же можно ванну принять!
  Ритулька умерла, когда дома не было воды. Один стакан мог бы ее спасти. Но воды пятого августа не было. Ее не было четвертого, третьего, второго... Ее не было с начала июня четырнадцатого года. В четыре утра они вставали, умывались остатками вчерашней воды. Пили остатки вчерашней воды. И в унитаз смывали остатки вчерашней воды. В пять утра они шли к кринице. Родник был совсем недалеко, в полукилометре. К половине шестого они подходили к концу очереди - пять сотен человек, шесть сотен человек.
  В шесть утра укропы начинали обстрел, очередь терпеливо ложилась, разглядывая, как падали деревья в городском саду. Осколки свистели над головами, люди лежали в кюветах вдоль тропинки и во вчерашних воронках, надеясь на примету, что "Один снаряд в воронку не падает". Но снаряды этой приметы не знали, Палыч видел как семья взлетела на воздух, когда "Град" попал туда, куда не ждали. И воронка была большая, от гаубицы, но "Грады" в приметы не верят.
  В городе кончился инсулин, аптеки не работали. Ополченцы грызли последние сухари. Гуманитарка застряла где-то в России. Ритулька умерла без инсулина и без воды, потому что не могла уже встать от истощения. А Палыч в тот день лежал в очереди, терпеливо дожидаясь воды. Когда он принес две баклаги и фляжку, она уже не дышала.
  А тут целых двенадцать пятилитровок! Где же вы были, парни, пятого августа четырнадцатого...
  Парни втащили бутыли на кухню и мгновенно испарились. "Привидения", что с них взять...
  - Добрый день, так мы пройдем? - спросил прокурорский.
  - Конечно, конечно, - пробормотал Палыч - Давайте, на кухню. С каким вопросом пожаловали?
  - Вы не волнуйтесь, Николай Павлович, нам вас как свидетеля опросить надо.
  - Свидетелем чего? - спросил Палыч. - Я тут с четырнадцатого. Не уезжал никуда, хотя сыновья звали в Россию.
  - Много сыновей?
  - Не поверите, четверо. Это у вас сейчас два - много. А нам с женой и четыре было мало, жалели, что заболела, поди и пятого бы смастерили.
  - Давайте чаю сделаем, Николай Павлович, мы с собой привезли. Вода...
  - ...и воду привезли. Значит нужен вам сильно, что аж на девятый этаж ее приволокли и с тормозком приехали.
  - Конечно, нужны. Кстати, сколько вас в подъезде живет.
  Палыч неторопливо налил воды в чайник и включил газ. Странно, но газ работал с такой же точностью, как и до войны. Ни раз не было перерывов. Как и электричество. Не, ну иногда вырубало, но так... На половину копейки, как говорится. А вот вода... Плюс сорок в тени. Ни капли из пересохшего крана в пересохшее горло.
  - Трое, остальные уехали.
  - Во всем доме?
  - В подъезде. В доме еще пятеро наберется.
  - То есть восемь?
  - Ага. Четыре подъезда, девять этажей, по четыре квартиры на каждом этаже, девять жилых квартир.
  - А почему уехали?
  - Кто?
  - Люди.
  - Так война же, - недоуменно посмотрел на следователя Палыч. Удивляться было чему. Попадания украинских снарядов в верхние этажи девятиэтажки когда-то обошли весь мир. Сейчас же стали никому не интересны. Война и война, ничего особенного.
  - Расскажите, что вы делали пятого августа четырнадцатого года.
  - Хоронил жену.
  - С утра?
  - Нет, с утра я ушел за водой. Она осталась дома...
  - Почему?
  - Сахарный диабет лабильного типа. Так врач сказал. Она уже не могла ходить. Ну я пошел за водой...
  - Какого типа?
  - Вам документы показать?
  - Я верю, верю, продолжайте!
  Чайник закипел, на кухне стало нечем дышать, Палыч приоткрыл окно. Достал чашки, раскрыл пачку с чаем, глянул в окно: позиции укропов как на ладони. На позициях тишина, на разрубленном осколками навесном потолке следы артобстрела.
  - Что продолжать?
  - Что вы дальше делали?
  - Пришел в городской парк, лег в очередь. Ползли к кринице. Потом набрал воду, пополз домой. Укропы начали очередной обстрел.
  - Кто-то пострадал?
  - В тот день вроде бы никто, все уже приучены были, как прятаться.
  - А потом?
  - А потом пришел домой, хотел жену напоить, но не успел.
  - Почему не успели?
  - Так умерла уже.
  - Николай Павлович, у нас к вам серьезный вопрос, - сказал следователь, - у нас к вам серьезный вопрос, может быть, вы что-то видели, слышали в тот день.
  - В каком смысле?
  - В этот день возле вашего дома было совершено преступление. Были расстреляны две девушки тринадцати и пятнадцати лет. Вероника Бажай, из Ровно и Ангелина Турчина, местная. Вот фотографии, узнаете?
  С фотокарточек на Палыча глядели две улыбчивые девчонки. Тринадцать и пятнадцать, да. Совсем сикушки. Гельку, из второго подъезда, он узнал, конечно.
  - Нет, не знаю.
  - Вы уверены?
  Конечно, Палыч был уверен.
  Когда он выполз с двумя бутылками из зоны артобстрела, этих двух соплюх он и увидел. Они стояли возле стены девятиэтажки. В шортиках и футболках, заложив руки за головы. Их обыскивали ополченцы. Перед ногами девчонок лежали кучкой черные кубики.
  - Эй, дед, иди сюда. Видишь? - показал "укоротом" на кучку кубиков видимо старший из ополченцов.
  - Вижу, хрень какая-то.
  - Радиомаячки. Эти их разбрасывали вдоль дороги к кринице и около домов.
  - Ну... Наверное, - Палыч поставил бутылки на горячий асфальт. Солнце било лучами по макушке. Асфальт плавился. Вода грелась.
  - Слава Украине, - ненавистно выплюнула та, что постарше. И в этот же момент прилетел снаряд. Он ударил где-то между шестым и пятым этажами. Мир вздрогнул, зашевелились деревья, посыпались вдоль стены стекла. Упали на сухую, пожелтевшую землю все одновременно. Девчонки побежали в проем между домов. Несколько автоматов ударили им вслед.
  Девчонок прихоронили, закидав осколками асфальта и кирпичей, в ближайшей воронке. Пахло взрывчаткой, сгоревшей пластмассой, резиной и бензином.
  Палыч еще полчаса поднимался на свой девятый этаж, где нашел Ритульку уже ушедшей.
  - Нет, я их не знаю.
  - Ну, что ж... Вы уверены?
  Уверен ли он? Он помогал таскать обломки кирпичей к той воронке, пока ждал "Скорую". "Скорая" отказалась брать за мертвецкие услуги для Ритульки. Радиомаячки увезли куда-то, а девки-наводчицы так и лежат в этой воронке. На нее Палыч посмотрел тогда, когда следователь вышел из квартиры. Через неделю из новостей он узнал, что кого-то из командиров бывшего ополчения арестовали за расстрел мирного населения. Палыч узнал по фотографии одного из пацанов, который стрелял в спину бежавшим девкам из "Правого сектора". Да, да, из "Правого сектора". Футболки с портретами волков и надписями "Москалей на ножи, на ножи" - остались на их молодых телах в той воронке. В воронке, из-за которой умерла его Ритулька. А еще умерли десятки таких же, молодых, в других футболках, в той очереди за водой.

+6

88

НЕ МОЕ КИНО

Война, как всегда, началась внезапно.
  И где?
  Где начинается война, обычно? На дальних рубежах, у западных границ.
  А тут после майдана западные границы резко сдвинулись на восток. Несколько мгновений и внука уже научилась отличать минометы от 'Градов'.
  - Минометы делают так - пуф, пуф, а 'Грады' -вжиу, вжиу, вжиу! - Оленька каждый вечер выглядывала в окно, радуясь салютам.
  По ним еще не стреляли, улица все еще надеялась, что их не заметят. Горели дома, школа дымила, поселковая Рада. У по Дальней улице еще не стреляли, хотя у некоторых уже вылетали стекла.
  Газа не было - газ полыхал синим пламенем из разорванных желтых труб и некому было его починить. Вода шипела в кранах. Хорошо, что в прошлом году зять Пашка успел сделать насос артезианки. Теперь вся улица ходила к тете Тане за водой. А еще есть летняя печка на угле - поэтому жить можно. И электричество еще дают. А вот банкоматы уже не работают.
  Зять и дочка уехали отдохнуть в Крым, позвонили, что выехали, потом позвонили, что подъехали к Мариуполю.
  Вот уже не звонят шестой день. Потому что нет связи у бабы Тани и дочки Оли. Они обязательно приедут.
  - Баб Тань, опять бабахнули! - крикнула внучка из залы.
  - Отойди от окна! - бесполезно крикнула Татьяна Леонидовна, бывшая учительница, начинающая пенсионерка.
  Стреляют далеко, в километре от дома. Осколки еще ни разу не попадали в дом Татьяны Леонидовны. Хотя по улице валяются вон, черные, с рваными краями. Внука Оленька не выходит из дома, боится, но на взрывы смотрит. Она снимает взрывы на дорогой свой телефон. В сентябре она будет хвастаться этими снимками и видеосъемками в своем киевском классе. Еще бы, побывала на настоящей войне. Она бы и сейчас похвасталась, но нет связи, нельзя пока выложить в ютуб эти свежести. Из-за этого Оленька нервничает и переживает. Две русые косички летают над костлявыми лопатками - девочка ищет ракурс. Баба Таня же печет пирожки. С вишней и с абрикосовым вареньем, с яйцом и зеленым луком. Запах стоит... Мммм... Дом опять вздрогнул.
  Хорошо же, что есть еще электричество и серо-серебристый холодильник 'Либхер' басовито урчит, храня в себе молоко соседкиной козы, пол-каравая серого хлеба, разную зелень, круг копченой колбасы.
  - Ой, баб Тань, негры идут, ты погляди! - восхищенно сказала Оленька, в страхе сползая с табуретки.
  - Ну какие негры, какие негры, что ты выдумываешь? - отмахнулась баба Таня.
  В стекло летней кухни ударило. Татьяна Леонидовна вздрогнула. На подоконнике сидел обалдевший шмель, ударившийся башкой о стеклопакет.
  - - Бисова ты тварына! - махнула рукой Татьяна Леонидовна. В ответ контуженное насекомое помахало крыльями и, тяжело гудя, унеслось в неизвестном направлении.
  В первый день канонады исчез Жучок, кобелек неизвестной масти, притащенный еще покойным мужем и дедом Федором. Хорошо, что шахтер дядя Федя помер до всего этого непотребства. Кот Степан из дома выходить не собирался. Толстошеий, он только повернул голову, когда в дом вошли четверо.
  Баба Таня повернутся не успели, как эти четверо моментально проскользнули через летнюю кухню в комнаты, заглянули в ванную комнату и в туалет, вывернули наизнанку двери шкафов. Послышался визг Оленьки. В кастрюлю с тестом упало клубничное варенье.
  На кухню визжащую внуку вволок за косы жилистый, но мелкий дядька.
  - - Да что вы делаете, изверги! - вскинулась Татьяна Леонидовна
  Длинный как шпала пнул ее в бедро. Она рухнула в угол, испачкав обои клубничным вареньем:
  - Заткнись, мужики где? - вместо лица у него был платок с черепом.
  - Муж умер, сын в Крыму, отдыхает...
  - Сепары, значит, - приглушенно сказал долговязый Череп. И внешней стороной легко ударил Татьяну Леонидовну по лицу. Так легко, что закапала кровь из носа на линолеум. Странные мысли посещают людей в такие моменты. Совершенно неконтролируемые разумом. В углу хныкала внучка, над ней стояли вооруженные люди в масках, с жовто-блакитными шевронами на руках. А она подумала, что не успели с Федором линолеум перестелить. Этот старый уже, почерневший в углах...
  - Тащите их на улицу, - сказал Череп. - И не трогать!
  Мелкий схватил подмышки внуку, поволок к выходу. Оленька завизжала.
  Татьяна Леонидовна потянула к ней руки, капая слезами и кровью на халат, но тут ее тоже потащили к входной двери.
  А на улице палило солнце, грохотала канонада, были слышны выстрелы. Ужасно что-то гудело, скрипело и скрежетало. Взвывая разными голосами, орали танки, бронетранспортеры, боевые машины пехоты, грузовики и микроавтобусы. Во всем этом Татьяна Леонидовна не разбиралась. Она слышала лишь дьявольскую, потустороннюю какофонию звуков, сквозь которую пробивалось хныканье Оленьки. Ее по серой жужелке тащил тощий. Колени ее обдирались на острых камешках, дорожный шлак темнел от крови и тут же покрывался белой пылью. Из дома вышел долговязый. Он снял платок и жрал пирожок. По модной бородке стекал темно-красный сок. Он махнул рукой с пирожком, тощий тут же подопнул Татьяну Леонидовну. К дому подъехала какая-то военная машина: сломала забор и завоняла топливом. Желтые нарциссы полегли под тяжелым колесом.
  Татьяна Леонидовна, наконец, поднялась, схватила Оленьку, подняла на ее руки.
  Долговязый кинул тощему пару пирожков. Тот их ловко, по очереди, поймал, перекинув автомат за спину.
  - Бабушка, вот это война, да?
  - Да, - машинально ответила она.
  А вокруг из каждого дома выгоняли людей. Старух и детей. Женщин и детей. Инвалидов и детей. Вот падает Трофимыч, у него нет ноги, потерял лет двадцать назад, завалило в шахте. Воем кричит Сергеевна, у нее сердце, она по жаре ходить не может. Пашка выскочил, пацан, через две недели ему пятнадцать. Он перескочил забор, побежал через сад. Автоматная очередь ему в след. Мужиков нет никого. Ушли на войну. Но ЭТИ пришли с другой стороны.
  Из каждого дома выводят, выталкивают, выволакивают людей, проживших здесь десятки лет. Постепенно формируется колонна, вдоль которой идут молодые парни с платками на лицах. И с черно-красными повязками под жовто-блакитными шевронами. На некоторых шевронах было написано черным: 'Перша украинска дивизия СС 'Галичина'.
  'Боже мой...' - подумала Татьяна Леонидовна. 'Боже мой, это на самом деле, что ли?'
  Ей вдруг показалось, что идут съемки фильма.
  Ну вот просто фильм снимают, а они с Оленькой просто персонажи фильма. Нет, не главные, потому что нет слов. А второстепенных героев всегда убивают. Значит надо стать главным героем в этом фильме.
  - Куда вы нас ведете, сынки? - спросила Татьяна Леонидовна.
  Вместо ответа 'Сынок' ударил короткой очередью перед её ногами. Взвизгнули пули, фонтанчики белой пыли взметнулись в воздух. С вишни Трофимыча с гвалтом взлетели серые воробьи.
  Они шли по улице, хромая и кашляя - пенсионеры и дети. Женщины и подростки. Кто-то плевал кровью, кто-то держался за окровавленный нос, кто-то за глаз. Того, кто останавливался, били прикладами. Кололи ножами ниже спины отстающих
  Упал Трофимыч, к нему подошел конвоир, приставил автомат к затылку, выстрелил.
  'Это не наше кино!' - хотела закричать Татьяна Леонидовна, но лишь закусила губу и зажмурилась, переступая через струйку крови.
  Оленька хныкала.
  - Терпи, хорошая моя, терпи.
  Они шли и терпели, окровавленные, под солнцем. Никто не знал, куда их вели. Но вели недолго. Тут ведь расстояния маленькие, на Донбассе. Плюнул из окна - вот и другой город.
  До другого города они не дошли. Над другим городом взмывались клубы дыма. Это горел убиваемый Луганск.
  Колонна прижалась к обочине. Мимо пронеслась военная колесная машина. К бортам машины были приварены под сорокапятиградусным углом пружинные койки. Между бортами и койками были навалены матрасы, ковры, холодильники, телевизоры всех мастей.
  Еще кого-то уставшего пристрелили на обочине.
  Из лениво горящего магазина солдаты спешно вытаскивали полиэтиленовые упаковки с пивом на шесть полторашек. Подул восточный ветер. Он дул лениво, не торопясь. Забивая пылью глаза и свежие раны.
  Казалось, что шли они долго. На самом деле, минут пятнадцать. Может и меньше, кто смотрел на часы?
  Один из конвоиров все время смеялся. Без остановки. Упал человек - убил его. Смеется. Взрыв на соседней улице - заливается хохотом. Хихикает, когда бьет прикладом между лопаток.
  Внезапно вырос храм в конце улицы. Народ стали загонять в него. Когда загнали, вошел, жуя жвачку, украинский офицер:
  - Вести себя тихо. Не кричать. Тогда, возможно, будете жить. - Толпа глухо выдохнула в ответ человечьим стоном.
  Двери моментально заколотили.
  В храме сначала было прохладно и тихо. Потом начал стонать один, за ним другая, потом еще. Храм наполнился криками и жалобами. Из-под купола взирал суровый старец. С икон бесстрастные лики смотрели на текущую в церкви кровь из ран верующих и неверующих.
  Храм был осквернен кровью людей.
  В храме может быть только кровь Христа.
  Храм был освящен кровью новых мучеников.
  Разве не равна кровь детей крови Христовой?
  О богословии Татьяна Леонидовна не думала. Она думала о том, как успокоить Оленьку. С трудом оторвала от халата кусок ткани. Этот кусок порвала кое-как еще на несколько частей, после чего забинтовала колени и руки девочки. В церкви темнело, наступала ночь. Где-то рядом грохотало, здание трясло. Тряслись подсвечники, качались иконы, сыпалась штукатурка. Полетели стекла - кто-то опять потек кровью. Зато стало не так душно.
  Люди лежали на полу - прикрывая телами детей.
  Храм... Древнее славянское слово - 'Храм', 'Кром', 'Дом'. Место защиты. И 'кормить' - оттуда же. Из века в век любой храм - мечеть или кирха, костел или собор - всегда были местом защиты. Но вот пришло новое время и храм стал местом казни.
  Сначала люди лежали в притворе и кафоликоне. Но места было мало, люди лежали друг на друге. Поэтому тех, женщин, кто с детьми, отправили по скользкому от крови полу в алтарь.
  Потом пришла усталость и люди стали засыпать. Они заворачивались в ковры и одежды священников и диаконов, найденных в ризнице.
  Утром, в ризнице же, нашли и чайник. Обрадовались, потому что в одном из притворов нашлась и крещальная купель. Там была вода.
  Водой размачивали просфоры, давали раненым. Обмывали раны, стирали кровь.
  Святые не думают о святости предметов. В глазах святых нет заботы. В глазах святых спокойствие. Да, они кричали, когда им вытирали раны мокрыми ризами. Но взгляды их были спокойны и потусторонни. У икон такие взгляды.
  Там, за храмом, за Ковчегом, что-то постоянно взрывалось и бабахало. Иногда здание, как корабль, качалось на волнах взрывов. Тогда люди ползли к накренившейся стене, а со вздымающейся стены падали плоские, светящиеся осколки витражей. Эти осколки падали с высоты стеклянной гильотиной, прорезая в человеческих телах новые дыры. И снова текла кровь.
  И был это день первый.
  И был день второй - из купели сделали туалет. Три бутылки же 'Кагора' разливали по золотой ложке самым слабым, в том числе и Оленьке.
  А когда 'Кагор' кончился и золотая ложка опустела. У старца под куполом не было половины лица, но руки он все еще распахивал, обнимая измученных людей. Лицо его было разбито миной.
  'Это не мое кино' - думала Татьяна Леонидовна и гладила по голове Оленьку и стряхивала чужую сухую кровь с ее когда-то шелковистых волос. Это не ее фильм. Это фильм про Великую Отечественную. А у нас же совершенно другой сюжет. Или этот же? Вот так бывает, в двадцать первом веке? И нацизм есть, и интернет есть. Но приходят чужие люди с оружием и тащат тебя в церковь, заложниками? Свои люди, соседи? Это какое-то чужое кино, неправильное.
  И настал день третий. Затихла земля, перестала ворочаться. В разбитое войной окно влетел сизый голубь. Кивнув головой, он закурлыкал. В дверь стали долбить. Толпа зашевелилась, люди поднимались с мраморного пола. Окровавленные струпья волос мерно качались на головах.
  Двери распахнулись. В храм ворвались лучи солнечного света. В этом свету появились три фигуры. Свет обтекал их золотом, не давая разглядеть лица. Вострубил один из них:
  - Люди, граждане, выходите. Мы вернулись.
  Люди, не веря голосу, осторожно поднимались с пола, протирали глаза и смотрели на фигуры в золоте.
  Татьяна Леонидовна подняла спящую Оленьку и шагнула к выходу. Как больно старым костям, Боже...
  В дверях внучку осторожно принял на руки человек.
  - Батька, ты? - сквозь нездоровый сон спросила Оленька.
  - Я, - ответил знакомый и незнакомый одновременно мужчина с георгиевской ленточкой на автомате.
  - Пашка, - простонала Татьяна Леонидовна. - А доча...
  - Да здесь я, здесь, мамо! Держи ей руку, сейчас вколю. Держи руку маме. Вот, все. Все хорошо будет, мамо. Мы здесь, мы вернулись. Несите ее! Дочка, иди ко мне...
  Остывали автоматы. Догорал дом и БТР. Валялся в кювете холодильник 'Либхер'. Раздавленные пирожки пылились в кювете. Мертвых людей с черно-красными повязками закидывали в 'Уралы' люди с георгиевскими лентами. На косом заборе сидел толстый кот Степан и с презрением смотрел на суетливых людей. Где-то взорвался боекомплект украинского танка.
  - Мамо, а война уже кончилась? - спросила Оленька. Над луганскими степями вздымались дымы, ответить дочке было нечего.

+8

89

Годзилко
Вы - ГЕНИЙ!
Написано пронзительно, слёзы наворачиваются.
Это необходимо издавать - не из за грошовых гонораров, а чтобы люди могли понять, ЧТО Вы описываете: "обыденный" ужас войны.

+2

90

Годзилко написал(а):

И внешней стороной легко ударил Татьяну Леонидовну по лицу.

Не очень понятная фраза. Перед этим пнул, но, раз по лицу, то, вряд ли ногой?

+1


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Произведения Алексея Ивакина » Военные рассказы