Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » «Михаил». Пишем книгу о Императоре России Михаиле II.


«Михаил». Пишем книгу о Императоре России Михаиле II.

Сообщений 1 страница 10 из 177

1

«Михаил»

ОТ АВТОРОВ:
Переломным моментом нашей общей истории XX века стал день 3 марта (по старому стилю) 1917 года, когда Михаил, брат отрекшегося от Престола в его пользу Николая II, был вынужден подписать написанный под диктовку листок об откладывании своего решения о принятии короны Российской Империи до созыва Учредительного Собрания. Что произошло дальше знают все - вот уж век у нас есть то, что есть.
Но если на минутку представить, что Великий князь Михаил Александрович не выехал в Петроград по приглашению заговорщиков, а совершил поступок, который изменил ход истории?
И тем более, если представить (следуя классике жанра альтернативной истории), что в тело Михаила попадает наш современник, историк, писатель и любитель компьютерных стратегий?
Историю, конечно, это не изменит. Но интересная история может получиться...
Данный текст романа «Михаил» является, мы надеемся, началом цикла «Россия Михаила II». Не следует понимать тему цикла, как «Россия, которую мы потеряли». Это скорее поиск альтернативы, которую не нашли наши предки, а возможно и альтернативы, которую не находим мы. Цикл пишется в жанре альтернативной истории, поэтому просим читателей отнестись с пониманием к некоторым историческим допускам и неточностям в тексте.
Книга пишется в две сюжетные линии: от лица Императора Михаила II и фронтового офицера Александра Мостовского. Каждую сюжетную линию пишет и выстраивает свой автор - Владимир Бабкин (линия Михаила II) и Олег Заруднев (Александр Мостовский). Ввиду этого стиль написания разных глав будет отличаться и, надеемся, взаимодополнятся.
Приглашаем читателей к активному обсуждению и помощи авторам в выстраивании сюжетной линии, а так же продвижения книги в массы.
Итак, интересного чтения!

Владимир Бабкин, Олег Заруднев

Примечание: Книга пишется и главы выкладываются по мере написания


ГЛАВА 1. ПОПАДАНИЕ

Наши дни

Как и в моей книге снег шел с самого утра. В мое окно виден парк. Чистый белый снег, удивительно чистый для города воздух, прохожие покрытые снежинками. Снежные бои в исполнении детворы на парковых дорожках. Интересно, шел ли снег в Гатчине в то утро 27 февраля 1917 года? И смотрел ли на него из окна мой тезка — великий князь Михаил в то судьбоносное утро?
Определенно, сегодняшняя прогулка не прошла даром. Настроение четко разделилось на «до» и «после». «До» было все прекрасно. Зимняя идиллия располагала к празднику. Легкий мороз, слега скрипящий снег под ногами. Чашка горячего кофе в кафешке по пути. И хорошее настроение. Было...
А было дело так. Сижу я за столиком и, прошу заметить, никого не трогаю. Пью кофе, ковыряю ложечкой пирожное и размышляю над книгой, которую пишу вот уже несколько месяцев.
Вообще в этот раз работа над книгой идет как-то неправильно. Хотя сравнивать особо не с чем — всего-то третья книга. Но все же, все же...
Работа над книгами никогда не отнимала столько сил и эмоций. Причем нельзя сказать, что книга не идет или трудно дается в плане текста. Книга отлично пишется и уже написана пятнадцатая глава. Вроде выходил забористый альтернативно-исторический экшн. Михаил, спасаясь от революции, уезжает в Киев, где и становится Императором, ведет активную борьбу с мятежным Временным правительством, воюет с внешними врагами, проводит головокружительные операции, ведет интриги и, в результате, хорошие парни (с трудом, но героически) побеждают, а Михаил становится героем. Короче, публике должно понравиться...
Так вот, сижу, никого не трогаю и вдруг слышу:
- Простите, пожалуйста,...
Поднимаю голову. Передо мной стоит официантка и протягивает мне конверт.
- Что это?
- Извините, вот тот дедушка просил вам передать этот конверт, - щебечет официантка, - еще кофе будете?
Машинально киваю и, взяв конверт, оглядываюсь на «дедушку». Ничего себе «дедушка»! Такой дедуган, что Гэндальф обзавидуется типажу. «Гэндальф» с достоинством кивает и мне приходиться приподнявшись поклониться в ответ.
Ладно. Гэндальфа или кто он там, разъясним позже. Нужно ж понять, что мне за «письмо счастья» перепало. Вскрываю конверт, вытаскиваю письмо и обалдеваю...
Во-первых, письмо явно старое. Бумага желтая, чернила выцветшие и, главное, в тексте сплошь яти, твердые знаки и прочий изыск дореволюционного письма.
Во-вторых, почерк. Хорошо знакомый мне почерк!
В-третьих... а вот, в-третьих, и было само письмо. Вернее текст письма.

Приветствую тебя!
Мне самому дико это читать и тем паче писать. Я пишу эти строки скорее для успокоения себя, чем в надежде на то, что их прочтет другой человек.
Еще три дня назад я не помышлял о написании этого письма, но позавчера прибыл в Гатчину доверенный человек и передал он сообщение от своего деда, известного на Кавказе... Я не стану называть ни его имени ни имени деда ибо мы так условились. Так вот передал мне, что деду его было пророческое видение, что ждут Россию беды великие, война всех против всех, сын пойдет на отца, брат на брата, и будут дальше войны великие, и погибнет треть людей, а Россия потеряет треть земель своих. И все это случится от смены природного правления и убиения природного правителя. И что я один имею шанс все изменить.
Будучи человеком образованным и передовым не поверил я рассказу и, признаться, сейчас не верю. Но кровь моих предков призывает поступить осторожно. И я, вопреки здравому смыслу, пишу это письмо и выполню просьбу старца.
Сегодня я отправляюсь в Питер, чтобы принять активное участие в исторических событиях, которыми, я уверен в этом, будут гордиться последующие поколения русских людей. Надеюсь на то, что происходящие сейчас в столице события приведут Россию на путь по которому идут все прогрессивные народы, на путь, который завещали нам великие мыслители прошлого. Но если ты читаешь эти строки — значит все пошло не так. Хотя, Господь наш вседержитель в том свидетель, я не верю, что такое возможно.
После написания письма я сломаю один из двух амулетов полученных от старца. После этого я отдам письмо посланнику старца и тут наши истории начнут расходиться. После этого, если все пойдет не так, как я надеюсь, то в течении трех лет я могу сломать второй амулет и запустить механизмы амулетов. И тогда это письмо откроет путь из будущего тому, кто сможет все изменить. Старец уверил меня, что он передаст письмо именно такому человеку. И раз ты это читаешь, то этот человек — ты. Я не знаю о тебе ничего, ни кто ты, ни какого ты звания и умения. Знаю только, что в тебе течет частица крови Романовых (это так, даже если ты об этом не знаешь — старец сказал, что это обязательное условие), тебя ничего не будет держать в твоем времени и ты будешь настолько близок мне по духу, что этого хватит для обмена. Если я правильно понимаю, мы просто во сне обменяем наши тела и я окажусь в твоем времени и в твоем теле, а ты в моем. И при этом мы не только не забудем самих себя, но и сохраним память друг друга.
Вероятно это было бы презабавно попасть в будущее, но надеюсь, что этого не случится. У меня тут семья и долг. И я пойду на это только в самом крайнем случае. Хотя, если ты читаешь эти сроки, то это крайний случай наступил и долг мой уже в другом. А семья... Если верить старцу то, семья последует за мной, но я сам не понимаю, как и куда.
После некоторых размышлений, я пришел к мысли, что возможность перенестись в будущее России — это кара за то, что мы здесь натворим, не приведи Господь!
Итак, если ты читаешь письмо, то знай следующее.
Это письмо свяжет нас и станет фактически твоим билетом в мое время, а для меня билетом в твое. Время долга пришло для тебя и для меня. Сегодня во сне мы будем обращены. Я постараюсь заснуть прямо в кабинете сразу после написания письма, как только сломаю амулет.
Сегодня я собираюсь выехать в Петроград. Если ты считаешь, что нахождение в Петрограде в это время верное решение, то окажешься в гуще событий на одной из главных ролей. Если исходя из известной тебе истории нужно избежать попадания в эту ситуацию, то можешь немедля вызвать моего, вернее уже твоего, секретаря Джонни (Николай Николаевич Джонсон, рекомендую) и выехать куда ты сочтешь нужным. Выезжай прямо сейчас ибо боюсь, что завтра выехать куда-либо кроме Питера у тебя может не получиться, а оставаться в Гатчине может быть просто опасно.
Береги мою семью. Если с переносом их ко мне ничего не получится, то думаю будет наиболее разумным отправить их в Швецию ибо нечего им делать в воюющей Европе. Сегодня мой адъютант и управляющий делами генерал-майор Врангель Николай Александрович испросил у меня разрешения вывезти завтра свою семью в Ревель. Я с ним оговорил, что возможно ему придется вывозить две семьи — свою и мою. Сначала в Ревель, а оттуда на корабле в Стокгольм. Если ты окажешься в моем теле и уедешь из Гатчины не отменив мои распоряжения, то прислуга передаст жене мое письмо и она прочтет мое распоряжение срочно выехать в Стокгольм с Николаем Александровичем.
Как дальше ты будешь выкручиваться я не знаю. Но очевидно, что придется тебе развестись с моей женой. Уж прости, но это моя жена, а не твоя. Надеюсь ты позаботишься о них.
Никому не говори о том кто ты на самом деле. Даже и в особенности моей жене. Реши как-то иначе.
События идут уже третий день, но мне из Гатчины трудно судить о них и я выезжаю в столицу.
Сделай для России то, чего не смог сделать я.
Да поможет тебе Бог!
И прости меня. Но я не могу поступить иначе.

Михаил Александрович Романов,
Великий Князь, генерал-адъютант
27 февраля 1917 года

Можете представить мое ощущение? И удивитесь ли вы, что этого самого Гэндальфа уже нигде не было? И что официантка не заметила ни откуда он взялся, ни куда ушел. Вот такая вот мистика.
В том, что письмо была написано рукой великого князя Михаила Александровича я был практически уверен. Почерк я знал, да и бумага была явно из тех времен. Но почему письмо досталось мне? И что значит вся эта фигня с мистикой?
Для розыгрыша, как то сложно. Да для чего такие розыгрыши устраивать?
После сегодняшней истории в кафе мне, откровенно сказать, стало страшно. Да и кому бы не стало страшно в такой ситуации?
Вот не верю я в мистику. Не верил... Нет, чур меня, не верю! Просто переутомился. Нужно объявить выходной, взять отпуск. Как же. Отпуск. Я теперь спать боюсь лечь! Совсем нервы не черту стали! Вот решил же ничего сегодня не писать и не думать об этом. Но все время скатываюсь к этой теме. Вот как снег увидел... Так, все! Хватит! Есть бутылочка коньячку в баре и лимончик в холодильнике, сделаю из него себе закусочку, николашку... Твою ж дивизию! Даже лимончик спокойно не порежешь, сразу вспомнил, что им закусывать коньяк любил Николай II — брат Михаила! Так и до психушки не далеко!
Так, бокалы, тарелочка с лимончиком, коньячок-с! Опять! Твою ж... Нужно отвлечься. Сейчас найдем какой-нибудь фильмец хороший. Вот как раз «Обыкновенное чудо» показывают. Вздрогнем!
Коньяк мягкой волной растекается по пищеводу. Хорошо! Сделаем звук погромче. И зарубим себе на носу — я Михаил Петрович Максимов, 40 лет от роду, писатель и историк, не имел, не состоял и прочее, а великий князь Михаил Александрович расстрелян большевиками в 1918 году вместе со своим секретарем Джонсоном. А все таки могло же все пойти иначе прими он другое решение в тот злополучный день 27 февраля 1917 года и не поедь он в Питер...
Так. Стоп! Смотрим кино! А то еще всякие другие тараканы в голову набегут. Спать-то как хочется! Но честно сказать — страшно. Все крутится в голове фраза про «Сегодня во сне мы будем обращены».
А из бутылки вылил последний коньяк в бокал. Когда успел только всю бутылку-то? Почему собственно коньяк последний? Нехорошо... Глаза слипаются...
По телеку Леонов в роли короля хорош все-таки! Песня тоже хорошая, кстати. Всегда нравилась. Слышу свой голос, оказывается автоматически напеваю «Песенку волшебника»! Как там говорил волк в мультике? «Щас спою!» Это про меня. Вот только сяду в кресле поудобнее...
«Приходит срок — и вместе с ним
Озноб и страх, и тайный жар
Восторг и власть.
И боль, и смех, и тень, и свет
В один костёр, в один пожар —
Что за напасть?!
Из миража, из ничего,
Из сумасбродства моего —
Вдруг возникает чей-то лик
И обретает цвет и звук,
И плоть, и страсть!»

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года

- Ай, твою... дивизию!
Ошалело отнимаю от рта собственный кулак и с тупо смотрю на отпечаток собственных зубов на собственном большом пальце. Чуть до крови не прокусил! Но боль потихоньку начала возвращать мне способность соображать. А кулак-то чужой между прочим... Да и зубы по большому счету... Да и... И я сам, короче... Хотя в то же время кулак мой родимый и форма на мне моя (?) генеральская! Кстати, а почему генеральская? Я ж погоны на себе не вижу? Не вижу, но знаю — погоны генерал-адъютанта Его Императорского Величества (!).
Когда я открыл глаза, то первой появилась мысль, что я сплю. Но, через пару мгновений, эту успокаивающую мысль пришлось отбросить — слишком все четко и ярко. Во сне так не бывает. И самое главное — чувство раздвоения. Нет, не так. Не раздвоения, а... двуединства что ли? Ну, как в рекламе говорят - «Два в одном!». Вокруг незнакомая обстановка (в которой я люблю каждую мелочь), я сижу в старомодном (по последней моде купленном!) кресле за столом. На столе лежит белый лист бумаги. Рядом — я (!) положил перьевую ручку, когда закончил писать письмо, которое я (!) первый раз увидел в том зимнем кафе почти через сто лет! И в письме - привет тебе, товарисч, ты попал...
Пытаюсь собраться с мыслями. Встаю. Делаю несколько шагов...
Дурку вызывали? Нет? А зря. Потому что клиент... или пациент(?), как говорится, на лицо.
Свидетельство тому прямо передо мной. Можно протянуть руку и потрогать его гладкую поверхность. Свидетельство-то в общем обыкновенное. Зеркало называется. А вот в зеркале...
А в зеркале, мой дорогой и милый друг, в зеркале на меня смотрит ЛИЦО МИХАИЛА свет Александровича, Великого Князя, генерал-адъютанта и прочая, прочая, прочая... И эта прочая между прочим для меня одновременно исторический персонаж давно минувших дней и, одновременно, я сам. И помню я о Михаиле Романове больше, чем можно узнать из всяких архивов, ну то есть помню буквально такие подробности, которые и узнать нигде нельзя!
Я ж вчера выпил всего ничего — бутылочку коньяка и все. Или коньяк был паленый? Но голова-то не болит, не тошнит и в целом организм вроде бодрый. Значит, это не отравление. И окружающее не результат белочки. А что тогда?
Понимаю, что занимаюсь самообманом. Десять минут уже. Вот как глазки открыл, так и занялся...
Ну, а что мне было делать после пробуждения в этом кабинете? Кабинет одновременно чужой (первый раз вижу) и мой любимый (сам обставлял и провел много времени за этим столом)? Как такое может быть - я впервые здесь и одновременно знаю где и что лежит, в каком ящике какие бумаги?
А на столе лежит лист бумаги, который я первый раз вижу/десять минут назад сам написал?
Да и письмо... Письмо явно то же самое, что мне вручили в кафе и в то же самое время оно было совершенно иным — новым, чистым и свежим! Белая бумага, яркие чернила. Даже пахнет только что написанным письмом. С одной стороны я в письме по прежнему ничего не понимаю, а с другой знаю, что я (!) имел ввиду под каждой строкой и понимаю все намеки в нем? Даже знаю, где этого «Гэндальфа» искать!
Интересно, где скрытая камера? Ха-Ха...
В общем, будем считать тему доказанной. Нравится тебе или нет, но такое подделать сложно. Разве что гипноз. Но, вот тут я не верю.
Итак, где мы и что мы? Что мы имеем? Какая-то мистика или может какие-то неведомые мне технические средства помещают мой разум в чужое для меня тело в далеком прошлом. Так, что попал ты, Миша...
А если я попал и все написанное в письме правда, то... Короче, думай быстрее! Если сейчас, кто-нибудь войдет и я буду не в адеквате, то Кащенко (или как там эта дурка сейчас называется) станет твоим домом!
Какие исходные данные у меня? Я в теле брата действующего (да, теперь я должен думать именно так — для меня Николай II реально действующий) Императора, Великий Князь, член русской Императорской Фамилии, второй, после больного цесаревича Алексея, в очереди на трон человек, есть жена и сын, женился тайно и со скандалом, был в опале у брата Императора, с началом мировой войны уговорил братца дозволить вернуться в Россию. Воевал. Причем вроде круто воевал. Заслужил Георгия IV степени и золотое оружие за храбрость, командовал Дикой дивизией, а затем кавалерийским корпусом. 2 марта 1917 года Император Николай II отрекся за себя и своего сына в пользу брата Михаила... Точнее сказать отречется через... э-э.. через четыре дня! А наш чудный Михаил изволил выехать 27 февраля в Питер. А вот выехать назад он уже не смог. В квартире князя Путятина, на улице Миллионной, дом 12, был принужден подписать бумагу о непринятии престола до решения Учредительного собрания, затем гонения, ссылка и в финале — расстрел большевиками. Так, это не ко мне. Не согласная я!
Судя по шуткам мозг начинает работать.
Каковы плюсы у меня? Возможно я помню то, что помнил Михаил, но тут нужно аккуратно себя вести, а то мало ли что, засыплюсь в самый неподходящий момент. Например, жену не узнаю (не дай Бог!), или еще что. На коне, например, я в жизни не ездил, а Михаил кавалерист! Да и вообще, всякие мелочи, типа этикета и прочих статусных приколов.
Еще один важный плюс — я относительно хорошо помню историю обеих революций семнадцатого года и последующую гражданскую войну. Да и последующие годы помню прилично — все таки работа над книгами не прошла даром и события ближайших двух-трех десятилетий для меня знакомы. Да и вообще у меня сто лишних лет исторического опыта, включая система манипулирования массовым сознанием мне знакома куда лучше, чем моим нынешним современникам в 1917 году. Даже скорость принятия решений через столетие будет куда быстрее.
К минусам можно твердо отнести абсолютно дикую ситуацию, в которую я попал, если вспомнить о том, что в Питере уже толпы наполнили улицы и власть в столице фактически пала. А значит решения нужно принимать с ураганной скоростью и желательно не делать крупных ошибок. Оставаться в Гатчине нельзя. Через пару-тройку дней тут будут «восставшие трудящиеся». Значит нужно валить самому и обеспечить вывоз семьи Михаила. В книге я, конечно, тему описывал, но одно дело книга, а другое — реалии жизни. Вот, например, в книге Михаил (я?) выехал в Киев. Правильно ли это? Для захватывающего дух романа — да. Сюжет на славу. А вот в реальности Михаил очутился бы в Киеве без реальных рычагов власти и оказался бы в роли большевиков, которым пришлось долгие месяцы и годы выстраивать власть фактически на пустом месте внедряя ее на местах силой оружия. Могу ли я себе это позволить в реальности? Ни в коем случае. Если уж власть окажется в руках Михаила, то ее нужно будет удерживать сразу со всей силой. Да и не факт, что власть так просто упадет в руки Михаила.. меня то есть. За нее придется побороться, формируя ситуацию и перетягивая на свою сторону союзников. А кто у меня здесь союзники? На кого опереться?
В первую очередь на армию. У кого в руках сила оружия у того и перевес. Но, как удержать эту силу в повиновении? Многие части неустойчивы и распропагандированы. Как покажут (?) события ближайших нескольких дней многие части готовы перейти на сторону восставших в расчете на возможность избежать фронта, да и вообще пошалить.
То есть в первую очередь нужно взять под контроль не просто армию, а ее командный и офицерский состав, кадровую армию, Генштаб. А значит нужно ехать не в Киев, а Могилев — к генералу Алексееву. И пытаться заручиться его поддержкой в Большой Игре. Можно было бы попробовать рвануть в Кронштадт, но, боюсь сегодня это уже поздно. Была бы лишняя неделя, то, может быть, и удалось бы придумать ништяки для матросни и двинуть эту братву на Питер, но сейчас нереально.
Значит — в Могилев!
А семью нужно отправить, как и просил Михаил. Судя по солнцу еще довольно рано. Нужно будет подсуетиться с отправкой. В Ревель. Вместе в Врангелем. Нужно будет с ним увидеться и проверить мою память Михаила, да и реакцию на меня проверить. Так-сказать, проверим на кошечках!
С удивлением слышу свой смех. Нервный. На грани истерики!
- Что-то случилось, Ваше Императорское Высочество?
Неожиданный вопрос из-за спины заставляет меня нервно ухватиться за край стола и обернуться. В дверях стоит человек со знакомым лицом. А, ну точно, это же Джонсон! Николай Николаевич Джонсон, секретарь Михаила... в смысле мой... да, теперь очевидно мой...
- Э-э... Все в порядке...
Тот с изумлением смотрит на меня.
- Ваше Императорское Высочество, Вам ничего не нужно? Все готово к отъезду.
К отъезду... Нет, стоп! Не будем пороть горячку. И будем помнить, что Джонсон хорошо знает Михаила и заметит любую ошибку с моей стороны. Как Михаил его называл-то? Джонни, кажись... Моя совместная память, явно скрепя шестернями, пытается синхронизироваться. Но, почему тогда он так на меня смотрит? Хотя Михаил писал, что Джонни ничему не удивится. Тоже еще авторитетный деятель... А, ладно, где наша не пропадала!
- Джонни, где Наталья Сергеевна сейчас?
- У себя, Ваше Императорское Высочество. Готовится к отъезду.
- А Николай Александрович?
- Тоже готовится.
- Так, Джонни, у нас кое-что изменилось в планах. Мы должны, как можно скорее добраться до Могилева. Причем инкогнито, в цивильном костюме. Мундир генерал-адъютанта будет слишком заметен и может задержать нас. И устрой так, чтобы все считали, что мы уехали в Питер. Пусть наши возможные противники ищут нас там.
- Хорошо, Ваше Императорское Высочество, я все подготовлю. Что-то еще?
- Да. Пригласи ко мне Николая Александровича.
Джонни склонил голову в легком поклоне и вышел. Через минут десять в дверь постучали и вошел теперь уже мой адъютант и управляющий делами Николай Александрович Врангель.
- Разрешите, Ваше Императорское Высочество?
- Да, Николай Александрович. Присаживайтесь.
Мы рассаживаемся в кресла и Врангель выжидательно смотрит на меня.
- Николай Александрович, мы с вами условились, что вы будете сопровождать свою и мою семью до Ревеля, а затем в Стокгольм.
- Да, Ваше Императорское Высочество. - кивает он.
- Возможно ли отправить вместо вас надежного человека? Вы мне в ближайшие дни будете нужны, как воздух.
- Право не знаю, Ваше Императорское Высочество.- Покачал головой Врангель. - Времена сейчас крайне сложные. Лютуют разбойнички и лихоимцы. На станциях всякие оборванцы толпами ходят. Тут бы охрану добавить, а не меня одного посылать.
- Хорошо. Тогда слушайте боевой приказ.
Врангель встал с кресла и вытянулся. Я тоже встаю.
- Генерал-майор Врангель! Ваша боевая задача доставить наши семьи в Стокгольм и, после размещения семей в Стокгольме, вы должны скорейшим образом присоединиться ко мне. Ориентировочное место встречи — Могилев, Ставка. Если меня там не будет... - усмехаюсь — прочитаете в газетах.
Врангель с некоторым удивлением кивает.
- С Богом, Николай Александрович! И пусть удача улыбнется всем нам!
Генерал кивает и покидает кабинет. Я также направляюсь в приемную.
- Джонни, я к Наталье Сергеевне, а ты пока приготовь все, что я просил.
Ноги сами принесли меня к одной из дверей. Значит память Михаила уже вступает в действие на автоматическом уровне. Нужно выпутываться из стартовых передряг и скорее валить отседова (лексикон XXI века нужно придерживать, а то еще ляпну вслух).
Стучу и дождавшись разрешающего возгласа вхожу. Навстречу выходит довольно молодая женщина — графиня Брасова Наталья Сергеевна, роковая женщина и любовь Михаила. Пока пытаюсь разобраться в личных ощущениях сдвоенного сознания она заговаривает первой:
- Что-то случилось, Миша? Почему ты вернулся? Есть новости из Питера? Или от Государя?
- Нет. Пока особых новостей нет, - стараюсь говорить спокойно, - я сейчас уезжаю. Я хотел еще раз тебя увидеть. И попросить беречь себя и сына. Ситуация выходит из под контроля. Государь вероятно уже не контролирует события в столицах. Я думаю мы в преддверии страшных событий, по сравнению с которыми нынешная война с германцами рождественская детская сказка. Будет грязь и кровь. Море. И я не хочу, чтобы вы возвращались в Россию до окончания смуты.
- А как же ты? - в глазах ее неподдельный ужас. А ведь она его и правда любит! Надо же...
- Ты ведь понимаешь, что мой долг офицера и члена Императорской Фамилии в тяжелое время быть со своей страной? - стараюсь добавить вескости в интонацию. - Я еду в Ставку. Возможно, в ближайшие дни придется брать на себя ответственность. Каждый из Романовых должен доказать право нашего рода править Россией. Или история смахнет нас, как шахматные фигуры с доски. И десятки миллионов вместе с нами...
- Да, я понимаю... - печально кивает она, - я помню как ты рвался в Россию с началом войны... Что ж, пусть Господь благословит и хранит тебя!
- Где Георгий?
- Еще не вставал. Хочешь его повидать перед отъездом?
Киваю. В сопровождении графини иду в детскую. Смотрю на спящего шестилетнего мальчика. Как я к ним отношусь? Не знаю. Сложное чувство. Это жена и сын Михаила. Но уехать не увидев их я не смог. Не знаю... Не по человечески как-то было бы...
Тихо выходим из детской. Прощаемся с Натальей Сергеевной. Она настороженно смотрит на меня:
- Миша, ты как будто изменился. Как будто это ты, но в то же время не ты. Не знаю, как объяснить...
Вот, блин! Женская интуиция! Нужно быстрее делать ноги.
Пожимаю плечами:
- Мир меняется. И мы меняемся вместе с ним. Могли ли мы еще несколько месяцев назад предвидеть такое?
Кивает. Но, как-то неуверенно.
- До свидания, Миша, - тихо целует меня в щеку, - благослови тебя Бог!
- До свидания, родная. Береги себя и Георгия. Надеюсь, что наша разлука не затянется надолго...
Поворачиваюсь и выхожу. Все. Тут разобрался. Теперь к Джонни. Он встречает меня на пороге приемной.
- Я все устроил. Полковник Знамеровский организовал нам проездные документы в пассажирском поезде на Киев через Москву. Официально мы выехали в Питер. Он подтвердит.
Вспоминаю, что полковник Знамеровский является начальником Гатчинского железнодорожного узла. Что ж, Джонни действительно пронырливый малый (на голову ниже Михаила). Современники писали, что Михаил его высоко ценил. В том числе поручал очень щепетильные поручения. Надо будет иметь ввиду...
Джонни между тем продолжает:
- Ваш костюм в кабинете, Ваше Императорское Высочество. Военная форма упакована.
Киваю.
- Джонни, мне еще понадобится официальный мундир со всеми регалиями. Как на портрет.
- Хорошо, Ваше Императорское Высочество. Сейчас организую. Машина у подъезда.
Через пятнадцать минут мы отъезжаем от Гатчинского дворца.
- Папа-а!
От неожиданности вздрагиваю и оборачиваюсь. Через площадку к автомобилю бежит растрепанный, явно наспех одетый мальчик, в котором я узнаю сына Михаила.
- Стоп! - командую шоферу и выскакиваю из машины.
Мальчик повисает у меня на шее.
- Почему ты со мной не попрощался?! - его детский голос полон возмущения разбавленного радостью, что догнал и папа не улизнул.
- Не хотел прерывать твои сладкие сны, - отвечаю ему.
- Ты на войну?
- Спасать Россию — отвечаю серьезно.
- А после того как спасешь, ты к нам приедешь? - с детской непосредственностью вопрошает милое дитя.
Что тут скажешь... Киваю:
- Непременно. Или вы к папе!
- Ваше Императорское Высочество, мы можем задержать поезд. Пойдут толки. - это Джонсон ненавязчиво пытается прервать сцену прощания.
Ставлю мальчика на землю. Потрепав волосы строго говорю:
- Остаешься за старшего мужчину в доме. Береги себя и маму!
Георгий серьезно кивает и машет рукой.
Мы отъезжаем и я смотрю как Георгий бежит к графине, которая стоит на пороге и машет рукой нам вслед. Машу в ответ пока их не скрывают деревья.
Впереди вокзал.

Отредактировано Shorcan (26-06-2013 18:12:52)

+5

2

НАДО́ЛГО, нареч. - пишется вместе.

0

3

Логинов написал(а):

НАДО́ЛГО, нареч. - пишется вместе.

Спасибо. Поправил.

0

4

"Михаил". Глава 2. ФРОНТ

(Текст Олега Заруднева)

ЮГО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ. ПОЗИЦИИ 8-ОЙ АРМИИ. 26 февраля (11 марта) 1917 г.

Густой туман стелился над заснеженной ледяной пустошью, пряча в своей толще уходящее в закат багровое вечернее солнце. Погода была ясная, но бушевавшие на равнине ветра поднимали в воздух массы снежных облаков, хлеставших по лицу режущим холодом и острыми мельчайшими льдинками. Было холодно, и ужасающе тихо. Только завывания ветра гармонично вплетались в это ожидающее молчание. Молчание самой природы.

Внимательный взгляд ясных юношеских глаз пронизывал пелену дымки, скользя над краем траншеи, словно хищный зверь выглядывал свою добычу. Сжатая в теплой рукавице рука оплетала замерзшую рукоять сабли. Спокойное хриплое дыхание вырывалось едва уловимыми клубами пара, оседавшими инеем на черных редких усах.

Штабс-капитан Мостовский на мгновение оторвал взгляд от изуродованного войной ландшафта и, подумав немного, обратил свой взор на рыжий горизонт, мерцавший лучами заходящего солнца. Блеснув в его хмуром взгляде, золотой свет окрасил лицо офицера золотым отблеском, но всего через минуту померк, когда мужчина, опустив глаза, тихо заговорил:
- Владыка Господи, Ты сподобил меня недостойного и грешного служить моей Родине, выполнять долг защитника Отече¬ства,- в это мгновение десяток скрывавшихся в траншее солдат, медленно обнажили головы пред молитвенным словом.
- Полагаюсь всем своим существом, сердцем и духом на святую волю Твою. Молю Тебя, Человеколюбче Господи, что¬бы рука моя и оружие были направлены на правое дело, и чтобы не стать мне, страстному и грешному, орудием зла и неправды,- Подхватывая едва слышимые слова, порывы ветра закручивали их над равниной в вереницах маленьких белых и острых как ножи снежинок. Эти легкие, мерцающие в лучах солнца звездочки, взмывая вверх, разлетались повсюду, оседая на покрытую инеем, ржавчиной и застывшей кровью паутину колючей проволоки, скрывали под собой опаленную пламенем и развороченную взрывами землю, тонким белым саваном погребая окаменевшие на морозе изувеченные тела тысяч солдат.
- Все ниспосланное Тобой научи принимать с терпением и кротостью,- продолжал свою молитву офицер,- Ибо я человек немощный и слабый, несущий крест служения среди подобных мне. Но Ты единственно можешь восполнить наше недостоинство. Вселить дар мудрости и смирения, и, наипаче, величайший дар любви к своему ближнему,- Тихо произнося слово за словом, молодой штабс-капитан сжимал в руках шапку, и, то и дело, бродил взглядом по верхнему краю траншеи,- Молю Тебя, управить меня во всем времени данного мне служения, во всех испытаниях, тяготах и опасностях, которые выпадут мне на долю. Даруй мне благополучно пройти их, и целым, и здравым возвратиться до¬мой. Ибо Тебе принадлежит милость и спасение, и Тебе славу воссылаю, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
- Отцу и Сыну и Святому Духу, Аминь,- раздался шепот десятка голосов вокруг.

Перекрестившись, воины надвинули на брови меховые шапки, обратив взор в глубину пляшущей снежной дымки.
- Хорош вечерок,- заметил тогда кто-то из солдат,- поправляя на себе шинель и пересчитывая патроны.
Ладони бойцов плавно легли на затворы винтовок и в воздухе послышались осторожные щелчки. Заряжая оружие, серые и угрюмые лица этих мужчин морщились в предвкушении кровавого дела.

Александр продолжал вглядываться в глубину дымки. Поодаль, среди груды замороженных присыпанных снегом тел виднелось едва уловимое движение, замеченное им несколько минут назад. Будто пляшущие призраки – едва заметные тени плавно и бесшумно появлялись из вьюги, осторожно ступая по обледенелой земле.
- Проморгали, бесы,- с досадой выдавил из себя офицер, вытирая мокрый иней с усов.
Мостовский знал о дисциплинарных проблемах в полку, потому совместно с другими офицерами самолично совершал обход позиций в сопровождении бойцов отдельного гренадирского взвода, находившемся под его командованием. Так было и этим вечером.

Молодой, но уже прошедший несколько боев штабс-капитан Александр Мостовский был худощавым человеком, высокого роста и крепкого телосложения. Его молодые интеллигентные черты лица не носили на себе страшной печати войны. А широко открытые юношеские глаза выглядели скорее удивленными, нежели воинственными. В то время как окружавшие его солдаты, огромные широкоплечие мужчины с обожженными руками и лицами испещренными мелкими шрамами и порезами, вселили бы куда больший страх человеку непривыкшему к подобным зрелищам. Оттого Мостовский выглядел несколько неподобающе среди этих могучих гигантов. Но то, что объединяло всех этих людей – красный вышитый круг на рукаве, с изображением полыхающей бомбы - было превыше всех различий между ними.
Все пребывали в напряженном ожидании.
- К бою,- спокойно и едва слышно произнес офицер, и в следующий миг траншея ощетинилась стволами винтовок, плавно и медленно появлявшихся из ее глубины. Гренадеры прильнули к брустверу, вглядываясь вдаль.

Александр смотрел прямо перед собой и видел, как силуэты вражеских солдат проявлялись все отчетливее. Минувшей ночью австрийцы провели разведку русских позиций и, обнаружив почти пустые траншеи, отправили батальон для того чтобы занять их и закрепиться на новом рубеже. Назначенное боевое охранение без приказа покинуло траншею, и предупредить русских о готовящемся наступлении было некому.
- Много их больно,- недовольно проворчал один из солдат, приземистый рядовой, в годах со сморщенным морщинами лицом и густой, покрытой инеем бородой.
- Умен, Матвей,- хриплым басом недовольно отозвался стоявший рядом унтер-офицер,- И что делать прикажешь?

Этот огромного роста великан, с бритой на лысо головой и густыми длинными усами был командиром отделения, сопровождавшего Мостовского. Степан Урядный был человеком, на котором держалась дисциплина всего взвода. И сам черт евда ли решился бы перечить такому могучему человеку.
На момент взгляд Матвея стал растерянным, но это минутная слабость тут же сменилась прежней твердостью:
- Да что прикажет, его благородие, то и сделаем,- добродушно заключил старый солдат,- Наше дело простое…,- после этих слов Матвей медленно приложил винтовку к плечу и увидел, как сквозь мушку вдали проглядывается силуэт австрийской каски.

Слушая их разговор, Мостовский присел на дно траншеи и ненадолго задумался. Время еще было. Противник двигался медленно и осторожно, тем самым давая время подумать. Пара сотен австрийских солдат продвигалась в тумане, в плохой видимости и полной тишине. Воздух покалывал Александра по щекам от того напряжения, которое он испытывал в эту минуту. Казалось, словно сама смерть надвигалась к нему сквозь снежный туман. Он окинул взглядом своих людей и понял, что отделение гренадир слишком сильно проигрывает врагу численно. И это порождало в его сердце страх еще больший. Единственное, что мешало ему сейчас приказать покинуть позицию – это тупое и упрямое слово «нет», которое он каждую минуту говорил сам себе, пытаясь сбить приступы трусости.

Передовая траншея открывала путь во всю сеть обороны русской армии. Множество межтраншейных переходов позволят австрийцам в дальнейшем развить наступление и даст им возможность с минимальными потерями атаковать русские позиции в любое время дня и ночи, практически в любом месте. В это трудное для русской армии время фронт держался лишь на храбрости солдат и осторожности австрийской армии, не желавшей нести крупные потери в массированных наступлениях. Война приняла позиционный характер, но даже незначительный успех той или иной стороны мог сломить это хрупкое равновесие. И Мостовский хорошо знал, к чему это могло привести.

Но в эти мгновения рассуждать о причинах того положения, в котором они оказались было некогда, нужно было действовать и прямо сейчас. Поэтому Александр зачерпнул ладонью немного снега и, приложив его к лицу, заставил себя собраться.
- Степан,- окликнул он стоявшего подле унтер-офицера. Тот хмуро оторвался от прицела и пригнулся к штабс-капитану,- Возьмите все винтовки, что найдете возле траншеи,- рассуждал Мостовский, по ходу приказа продумывая план действий,- Разложите их по верхнему краю и рассредоточтесь на сто метровом промежутке. Огонь открывать по команде, залпом. Бить офицеров и самых лютых, кому повоевать больше всех охота. На остальных время не тратить, глядишь, сами зароются.

Опытный солдат Степан Урядный сразу понял замысел молодого командира. Он сухо кивнул головой и передал приказы по цепочке остальным бойцам. Нельзя было точно сказать, что было на уме у самого Степана. По его каменному хмурому лицу и присущей немногословности вообще мало что можно было узнать. Но его огромный рост и кулак с голову барана заставлял любого, даже самого вольнолюбивого бойца беспрекословно повиноваться его слову. Унтер-офицер передал приказ Мостовского и, в миг, траншея оживилась. Без единого звука солдаты принялись вырывать замерзшие винтовки из окоченелых рук покойников, местами устилавших дно траншеи. Трупы клали на край бруствера, подпирая их плечи ружьями, так, что, казалось, будто боец все еще жив и склонился, целясь во врага. Таковых нашлось несколько десятков, и, создав это подобие оборонявшейся роты, гренадеры заняли свои места рядом с покойными «защитниками», разложив подле себя горсти патронов и гранаты.

Мостовский наблюдал за тем как идут эти стремительные приготовления, и поглядывая за край траншеи, считал секунды до того момента, как станет слишком поздно и враги через чур близко приблизятся к их позиции, чтобы сходу перейти в рукопашную. Этого нельзя было допустить. Но время тянулось секунда за секундой и штабс-капитан медленно взвел курок револьвера. Замерзшую саблю он с трудом, как можно более бесшумно извлек из ножен и положил рядом. На морозе метал смерзался и об этом стоило позаботиться заранее.
В последнюю же, остававшуюся у него минуту, Мостовский еще раз оглядел лица своих людей, дабы убедиться в их решимости. Он делал это даже не для того, чтобы оценить готовность отделения, а скорее, чтобы подбодрить самого себя. Мысль о том, что вверенные совсем недавно под его командование солдаты увидят в своем новоиспеченном командире труса, пугала Александра куда сильнее, чем смерть в бою. Поэтому, признавая свою неопытность рядом с этими ветеранами, он тайком старался не в чем от них не отставать. И иногда ему даже казалось, что за непроницаемым хмурым взглядом Степана Урядного крылось понимание этих чувств Мостовского. Но линия фронта была не подходящим местом для таких размышлений.

Гренадиры были спокойны и тверды. Их лица сковывало напряжение и хмурые взгляды устремлялись в сторону врага. Это были в действительности ветераны своего дела, большей частью прошедшие войну с самого ее начала. Физически крепкие и умелые они слишком не походили на своего командира, который ко всему был еще и моложе любого из них. Но в условиях нехватки офицерского состава, командованию не оставалось выбора кроме как назначить Мостовского – одного из самых лучших и дисциплинированных офицеров штаба, дабы он принял командование этими внушающими страх бойцами.

Александру доводилось участвовать в перестрелках с австрийцами и ранее, но тогда вокруг него были тысячи солдат, а сам он выполнял лишь роль военного советника и помощника при командире полка. Командовать же людьми в бою, причем в таком неравном, ему приходилось впервые. Но в эти минуты выбора у него просто не было. Поэтому, собрав волю в кулак, он крепче сжал рукоять револьвера и медленно поднялся к краю траншеи. Более тянуть было бессмысленно.

Едва завидев четкие фигуры австрийцев, Александр вытянул руку и, увидев ближайшего к нему врага с силуэтом фуражки на голове, поместил его в прицел револьвера.
- Ну, с богом,- дрожащим голосом прошептал он сам себе, и, собравшись, как можно громко и грубо скомандовал, - Огонь!- разнеслось над траншеей, после чего воздух разорвал треск выстрелов. Запахло пороховым дымом и со стороны врага раздались крики раненых бойцов.

Несколько силуэтов упали как подкошенные, а остальные тут же примкнули к земле, бранясь и судорожно сыпля приказами. Послушалась череда громких команд на немецком, но не успели первые ответные выстрелы австрийцев раздаться, как воздух сотряс второй залп, уничтоживший еще несколько солдат неприятеля.

Мостовский внимательно следил за силуэтами. Офицеров и сержантов было несложно отличить от рядовых бойцов. Именно они выкрикивали команды и размахивали руками, отдавая распоряжения своим подчиненным. Часто в их руках можно было различить саблю или револьвер. Они то и становились главными жертвами русских стрелков.
Через несколько секунд австрийцы оправились от потрясения и открыли беспорядочный ответный огонь. Пули засвистели вокруг Мостовского, заставив его прижаться к брустверу. Свинец разбивался о края траншеи, попадал в безжизненные тела, имитировавшие обороняющуюся роту, вздымал клочья замерзшей земли вокруг. Но усилия врага были бесполезны. Вспышки залпов появлялись лишь на миг, не давая врагу возможности точно определить положение русских стрелков в траншее.

Стремясь занять позицию до наступления темноты, австрийцы выдвинулись слишком рано и не учли яркого закатного солнца, высвечивающего их силуэты в снежной метели. Напротив же, в сумерках снежной грязи серые шапки гренадир были почти не различимы. Выстрелив несколько залпов, каждый гренадер принялся вести огонь самостоятельно, время от времени меняя позицию на несколько метров, перебегая по дну траншеи. Определить, откуда именно вел огонь каждый боец было невозможно. Враги стреляли почти вслепую сквозь толщу метели. Десятки винтовочных стволов торчащих из траншеи наводили австрийцев на мысль о засевшей роте неприятеля. А те, кто пытался поднять солдат в штыковую атаку, едва открыв рот или приподнявшись от земли, получали пулю. От меткого прицельного огня, австрийцы прижались к земле, боясь поднять головы, прячась за трупами убитых товарищей, в воронках, за надолбами колючей проволоки. Солдаты пытались различить команды, но вокруг теперь слышались только крики раненых бойцов, треск выстрелов и завывания вьюги.

Застрелив одного из солдат, Мостовский опустил оружие. Барабан револьвера был пуст. Александр бросил взгляд на Урядного, по-прежнему возвышавшегося рядом. Огромный унтер-офицер продолжал раз за разом переводить затвор, подносить ружье к плечу и спускать курок, проделывая это с механической регулярностью, засыпая свои сапоги катившимися по краю траншеи отстрелянными гильзами. Его ружье раскалилось от выстрелов и, прикасаясь к металлическим деталям, было видно, как его перчатка источает пар. Внезапно, одна из пуль зацепила плече унтер-офицера. Но Урядный, смахнув ладонью кровь, лишь грязно выругался, рассвирепев еще более. Гренадеры продолжали вести огонь, уничтожая австрийцев десятками, в то время как враг в беспомощности пытался организовать наступление.

Австрийская атака была остановлена в течении нескольких минут. Солдаты противника пятились назад, прячась, где было возможно, стараясь спасти свои жизни. Неожиданный огонь со стороны русских позиций застал их врасплох. Дальнейшее продолжение боя теперь теряло свою значимость для обоих сторон.

- Прекратить огонь,- скомандовал Мостовский. Палец Степана замер на курке. Треск выстрелов смолк. В воздухе остались лишь жалобные призывы о помощи, звучавшие издали на немецком языке. Батальон отступал. Враг не сумел определить размер противостоявших ему сил. Потеряв часть командиров и сержантов, австрийцы были дезориентированы и все что они могли сделать в такой ситуации это спасаться. Каждый кто пытался ободрить солдат и призвать их удерживать позицию – становился первоочередной мишенью и погибал. Поэтому молчание нарушали только раненые.
- Доложить о потерях,- облизывая сухие губы, произнес Александр, чувствуя, как его сердце бешено колотиться в груди, а от жара лоб покрывается потом.
- Трое – легкие ранения,- доложил Урядный.
- Хорошо!- прокричал Мостовский, едва успевая осмыслить все происходящее.

В следующую секунду, гулким эхом, в воздухе зазвучали далекие артиллерийские залпы. И, спустя мгновение, монотонный шум вьюги пронзил еле угадываемый свист.
- А теперь бегом отсюда!- тут же скомандовал Мостовский, понимая, что за звуки с нарастающей мощью приближались к их позиции.

Гренадеры принялись спешно покидать траншею, слыша все усиливающийся разрывающий воздух свист. И через несколько секунд огромные облака снега и грязи стали вздыматься над траншеей, расшвыривая мотки проволоки, куски трупов и обломки оружия.

Дабы не допустить контрнаступление врага, австрийцы прикрывали отход своего батальона артиллерийским огнем. И теперь на протяжении всего участка, где отделение Мостовского держало оборону, тяжелые хлопки артиллерийских взрывов превращали воздух в смертельный ураган обломков.

Отойдя на безопасное расстояние и наблюдая за этим ужасающим зрелищем издали, Александр молча кусал губы, в предвкушении куда более неприятного дела, нежели защита траншеи.
- Степан,- вновь обратился он к командиру отделения,- возьми мужиков, что покрепче и за мной.

Протирая проступивший на лысой голове пот, Урядный оскалил зубы от злости. Но слова командира заставили его оторваться от своих размышлений и, ткнув пальцем в троих бойцов, в том числе и старого Матвея, он жестом указать им идти следом.

Минуло около часа. В тылу русской армии царила суета и неразбериха. Шум перестрелки и артиллерийских взрывов заставил солдат всполошиться. Но время шло, а никаких команд о сборе или выходе на позиции не поступало. Мужчины, собравшись возле костров, могли только беспокойно оглядываться, и гадать, что же происходит там, в непроницаемой толще вьюги.
Пытаясь понять причину доносившегося шума, некоторые офицеры вглядывались в толщу сумерек через бинокли, но воздух слишком плотно застилали снежные вихри, а отправленные разведчики еще не успели возвратиться назад. Докладов от боевого охранения не поступало. И так, в молчаливом ожидании и беспокойстве, русские солдаты встречали надвигавшуюся ночную темноту.

Тишина и неуверенное перешептывание бойцов продолжалось бы и далее, если бы внезапно один из них, не указал в сторону передовых траншей, откуда через снежные вихри проявлялись несколько бредущих фигур.

Степан шел молча, напряженно хмуря брови, затягивая на предплечье окровавленную тряпку, заменявшую ему бинт. Рядом с ним, хищно скаля зубы от холода, старый Матвей нес в руках все еще горячую винтовку, не удосужившись открепить от нее штык. Мостовский шел в стороне, не вкладывая саблю в ножны.
- Братцы, так это наши!- послышалось откуда-то из толпы солдат, сидевших у ближайшего костра.
- Мы не ваши, а ваши сейчас за дела свои отвечать будут,- злобно ухмыльнулся Матвей, вызвав на себя строгий взгляд Степана.

Позади этих троих, десяток гренадир брели сквозь вьюгу, придерживая шапки под порывами ветра. В следующую минуту рослый унтер-офицер что-то скомандовал им, махнув рукой в сторону. И основная масса бойцов повернула к землянкам, служащим для них укрытием и местом отдыха. Оттуда их уже встречали приветственные и встревоженные голоса товарищей. Подле Степана же остались лишь пара крепких мужчин, продолживших идти вслед за Мостовским.

- Александр Петрович!- послышалось откуда-то из сумерек,- Что стряслось? Вы не с передовой ли?
Меж солдатских костров появился человек в офицерской форме, спешно направлявшийся к Мостовскому. Поручик Фадеев был одним из командиров стрелковых рот. Его бойцы находились во второй линии траншей и должны были первыми подойти на помощь охранению в случае тревоги.
- Что стряслось?- не унимался Фадеев, подскочив к Александру.
Поручик взбудоражено косился на обнаженную саблю в руках офицера и в мыслях колебался, что же ему теперь предпринять.
- Ничего, Константин Семенович,- отрешенно вглядываясь в темноту, с каким-то странным спокойствием ответил Мостовский,- Все спокойно.
- Да как же это!?
- Все спокойно, Константин Семенович!- бросив взгляд в глаза поручика, с твердостью повторил Александр.
Подумав мгновение, он жестом остановил шедших рядом гренадир и развернувшись к поручику, строго посмотрел ему в лицо. Рука штабс-капитана продолжала сжимать оружие. А солдаты вокруг с еще большим любопытством принялись наблюдать за происходящим. Кто-то из них посмеивался, догадываясь о случившемся. Кто-то наоборот встревожено вытянул шею, подтягивая к себе винтовку.

От такой неожиданной грубости поручик умолк и с удивление уставился на возвышавшегося перед ним офицера. Тогда, в воцарившейся ненадолго тишине, Мостовский произнес:
- Вы на войне, Константин Семенович, пока это главное, что произошло,- неожиданно взгляд Мостовского пал на таращащихся отовсюду солдат, и его скулы свело от напряжения и злости.

Он догадывался, почему случилось так, что австрийцы беспрепятственно гуляли по передовой, а предупредить об этом было некому. Почему ему пришлось рисковать своими людьми, дабы обезопасить всех этих бездельников от неожиданного поражения и смерти. Но до этой секунды Александр еще не знал, как ему поступить. Теперь же, глядя на ухмыляющиеся рожи в толпе, он знал это наверняка.

- От какой роты было боевое охранение?- с прежним спокойствием в голосе спросил Мостовский, глядя прямо в лицо одного из солдат за спиной поручика.
- Вторая рота Серебрякова, ваше благородие,- машинально отозвался Фадеев.
- Ко мне его,- приказным голосом выпалил тогда штабс-капитан не в силах больше сдерживать нахлынувшие на него эмоции.

Константин Фадеев несмотря на более низкий ранг не был подчинен гренадерскому командиру, но эти слова он понял правильно. Более того, он стал догадываться о случившемся. И от всего этого лицо поручика стало бледнеть. Он молча кивнул головой и направился на поиски штабс-капитана Серебрякова, из чьей роты и были провинившиеся дозорные.

Стапан и сопровождавшие его бойцы стояли молча, ожидая приказа. Мостовский дал им сигнал оставаться на месте. А сам неторопливо направился в сторону ближайшего костра, где праздно развалившись, солдаты надменно наблюдали за причудившейся им перепалкой офицеров. Все это время Александр не сводил глаза с одно и того же лица. Молодого солдата, которого судя по всему больше всех забавляло происходящее. Он весело смеялся и, время от времени поворачиваясь к товарищам, отвешивал шутки, заставляя и тех веселеть.

Увидав идущего на него офицера, лицо бойца скривилось в нахальной ухмылке. Но вид сверкающего оружия в руке штабс-капитана заставил юнца занервничать. Он сдвинул шапку на затылок и, ожидая, что к нему обратятся, приподнялся с насиженного места.
- Фамилия и рота?- выпалил Мостовский, приблизившись к костру.

Больше никто из солдат не удосужился подняться, увидев подошедшего офицера. Но Александр не замечал этого. В его голове пульсировала злость, а в ушах все еще звенело от грохота артиллерийских взрывов и выстрелов. Ему сложно было сосредоточиться, когда перед глазами то и дело мелькали падающие и вопящие силуэты австрийцев, запутывающихся в колючей проволоке, ползущие по груде окоченевших трупов.

- Яшкин, я, ваше благородие,- с прежним нахальством по-молодецки отозвался солдат, - Чего изволите?,- боец глупо улыбаясь, мельком оглянулся на товарищей, как бы убеждаясь, что его храбрость и развязность перед лицом старшего по чину будет оценена.

Но Мостовский словно и этого не замечал. Он молча ждал ответа на свой вопрос. В то время как стоявший поодаль Степан сжал руку в кулаке, понимая, какому унижению в эти минуты подвергается его молодой командир.
- Вторая стрелковая рота,- продолжил свой ответ боец.
- Кто был в охранении, знаешь?- тут же спросил Мостовский.
- А как же!- улыбнулся солдат,- Филимонов старшой, со своими молодцами.

Едва он это произнес, как тут же поймал на себе неодобрительный взгляд товарищей. И почувствовав это, с трудом сглотнул, поняв, что лихо оступился.
- И где они сейчас?- все не унимался штабс-капитан, покачивая острием сабли.
- А мне почем знать?!- лишившись прежней бравады, осторожно отозвался Яшкин.

Неожиданно в его лице появилась нотка злости и ненависти к офицеру, по вине которого заводила и балагур так быстро лишился благосклонности своих дружков. Но пока они разговаривали, никто и не заметил, как старый Матвей тяжело вздохнув, утер обледенелый ус рукавицей и сделал уверенный шаг вперед.

- Я вам что, связной что ли, али еще кто? – принялся нахальничать Яшкин, пытаясь реабилитироваться в глазах товарищей,- Командира нашего бравого найди, а там и узнаешь что да почем! Сам. Ножками. Давай, давай отсюда.
Но не успел он договорить, как в грудь солдату уперлось острие штыка, и воздух сотряс звук перещелкнутого затвора, не на шутку перепугав Яшкина.

Позади Мостовского, старый Мотвей с усталым безразличным лицом держал в руках заряженную винтовку, уперев ее дуло в грудь нахала. Старик небрежно сплюнул на землю и, видя, как напряглись солдаты у костра, не спеша промолвил:
- Гей, молодцы. Отдыхайте пока, это не к вам дело,- С этими словами он жестом указал на стоявших поодаль гренадир. Тогда, даже самые ярые и негодующие присели обратно на свои места, злобно поглядывая на офицера.

- Где охранение?- повторил свой вопрос штабс-капитан.
- Да ты хлопец, языком то помели, а то хлопну тебя как козла ретивого,- добавил для убедительности Матвей, оскалившись в беззубой улыбке.

Бойцы вокруг были возмущены поведением гренадир, но видя оружие в руках пришедших и понимая что они не успеют зарядить винтовки и уж тем более воспользоваться ими, солдаты молча и со злобой продолжали наблюдать за происходящим.
- Там они,- обреченно вымолвил тогда Яшкин, указав рукой куда-то в сторону солдатских землянок,- Чаи небось гоняют, или обед устроили, мне то почем знать?

Тогда старый Мотвей добродушно подмигнул бойцу и, опустив ружье, в последний раз окинул взглядом остальных, дабы убедиться, что никто не посмеет встать против них.
- Пойдем,- произнес Мостовский, вложив оружие в ножны.
- Ну, бывайте, хлопцы,- с тем же наигранным дружелюбием, махнул бородой Матвей, прежде чем они направились в сторону указанных землянок.

В следующую минуту к Мостовскому присоединился и Степан с остальными гренадерами. И едва они отошли от костра, как за спиной офицера стало доноситься осуждающее роптание, местами переходящее в открытую брань. Александр знал, что не на шутку обидел этих людей. Знал и то, что рано или поздно они захотят поквитаться с штабс-капитаном за такую грубость. Где то под пеленой сознания, это даже пугало Мостовского. Но делать было нечего. И он просто шел вперед, пытаясь придумать, что делать дальше.

- Степан,- неожиданно слабым и мягким голосом окликнул он идущего рядом унтер-офицера.
- Что, ваше благородие?- грубо буркнул тот.
- А с этими то что делать будем?,- указал Александр на мерцавшую впереди землянку,- Арестовать не можем, ни гауптвахты, ни охраны для них не сыщешь. Да и сбегут ведь, злодеи.
- Позволите, ваше благородие?- снова раздался грубый голос великана.

Урядный шел твердо, огромной рукой сжимая цевье винтовки. С каждым шагом он казалось все ускорялся, будто ему не терпелось увидеть оставивших свой пост подлецов. И с каждым метром, его лицо заметно краснело. А огромные выпученные глаза наливались яростью.

- Позволю,- только теперь почувствовав неимоверную усталость, негромко произнес Александр, едва поспевая за остальными.
- Как псов паганых, мать их..,- сплюнув, зло процедил Матвей. Старик не спеша открепил штык и повесил ружье за спину, снимая толстые шерстяные рукавицы. Этот же жест повторили и остальные бойцы отряда.

Землянка была уже почти рядом. И из нее отчетливо доносились смех и шутки находившихся там пяти-шести мужчин. Достигнув входа, Степан неожиданно остановился и, обернувшись к капитану, со всей возможной в этот момент почтительностью, попросил:

- Только вы если что не серчайте, ваше благородие, это же дело такое… Мало ли…
- Не убивать,- строго пригрозил тогда Мостовский,- И чтоб дальше служить могли…
- Этих как щенят неразумных в говно лицом бить надо, пока ума не наберутся, - все ворчал старый гренадир.
- Полно тебе, пень трухлявый,- оборвал его Степан, затем он вновь повернулся к офицеру и добавил напоследок,- Только вы, ваше благородие извольте снаружи подождать, не поймите превратно… Не дело это офицеру так...

Но Александр был совсем не против этой просьбы. Он понимал, что как офицер, не имеет права поднимать на солдат руку. Да и его лицо к этому времени позеленело от подступившей тошноты. Давление стучало в висках, а в глазах начало темнеть. Чрезмерное волнение и усталость все сильнее давали о себе знать с каждой секундой. Он лишь махнул рукой солдатам и те не спеша вошли внутрь.

Тогда Александр присел на снег возле землянки и, упав на спину, подставил лицо под бушующие порывы ветра. Снег принялся хлестать по его щекам, помогая унять тошноту. Мостовский зачерпнул горсть мокрых снежных хлопьев и приложил их ко рту, вдыхая их ледяную свежесть.

В это время за его спиной послышались удивленные возгласы. Затем чей-то сдавленный крик выпалил череду грязных ругательств. Загремел стук разлетевшихся досок и звон солдатских котелков. Послышались глухие хлесткие удары и стон. Александр знал, что там происходит. И это было омерзительно.

Он лежал и смотрел в ночное небо, раздумывая над тем, что еще они могли сделать в такой ситуации. Продолжать спускать с рук преступления и халатность солдат, не желавших больше служить и выполнять свой долг перед его Императорским Величеством? Или перед отечеством? Перед кем? Что уважали и чтили эти люди, если даже защита собственной земли не казалась им святым обязательством? Происходило нечто странное и страшное. Но пусть Мостовский и впервые почувствовал себя боевым командиром и признавал свою неопытность. Но прежде всего он был офицером. А это налагало слишком много ответственности и предъявляло непомерно большие требования, дабы раскисать и поддаваться паническим веяниям. И пока, у Александра еще были силы соответствовать своему званию, чего нельзя было сказать о некоторых других офицерах батальона.

Весть о волнения в Петрограде ошеломила Александра так же как и многих. Он не понимал и не хотел понимать, что же будет дальше. Единственное что он знал наверняка, так это то, что страна неумолимо и быстро погружается в хаос. И это понимали многие. Но ничего не делали. Не могли сделать. А теперь, спустя время, последствия ослабевшей власти сказывались даже на передовой, где казалось бы, у людей хватало забот и без политики. Глупые, лишенные логики и здравого смысла сплетни приходили из Петрограда. И чем больше этих проклятых бумажек попадало в руки солдат, тем злее и непокорнее они становились. Перестав признавать власть офицеров, теперь они видели своего врага не по ту сторону траншей, а здесь, среди своих же земляков, погибавших рядом с ними. Это было странно и отвратительно.

Закрывая глаза и слыша, как за его спиной Степан Урядный расправляется с нарушителями, Александр понимал, что надвигается темное время. Ужасное время. Слишком много плохого и опасного роилось вокруг России, дабы она могла позволить себе стать слабой хоть на день. Но Родина висела на волоске от того чтобы окончательно лишиться хоть малейшей защиты. На передовой это ощущалось особенно остро, и чтобы осознать всю тяжесть положения, не нужно было вдаваться в подробности творящегося в столице.

Вековые традиции дворянства и сама великая русская культура отчего-то вдруг стали пережитком прошлого. Народ, а среди них и умные образованные люди, не самого низкого чина требовали перемен. Но что могли принести эти перемены? Отчего люди так жаждали их? Неужели привычная нам жизнь так скверна и безнравственна? Нет. Да и время ли сейчас говорить и думать об этом? Враг стоит у наших ворот. Но те, кто не видят воочию ужасов войны, продолжают толкать массы против заведенного с давних времен порядка. А уставший народ слушает кого угодно, только не голос своей совести.

И те единственные зерна разума и цивилизованности, собранные в щит, защищающий нас от варварства, теперь разлагаются на глазах. И в лице хамоватого Яшкина было нечто страшное, пугающее Александра куда сильнее, чем свист вражеских пуль.

В тупом, грязном лице зарвавшегося хама виднелось будущее России.

Ужаснувшись пришедшей в его голову отвратительной мысли, Мостовский мгновенно собрал волю в кулак и, преодолев тошноту и недомогание, поднялся на ноги.
- Не дождетесь,- грубо прорычал он сам себе.

Его внезапно охватил порыв такого страха и глубокой внутренней ярости, что в ту же секунду он хотел обнажить саблю и, ворвавшись в землянку присоединиться к расправе над негодяями. Как вдруг Александра окликнул прозвучавший сквозь вьюгу голос.
- Штабс-капитан Мостовский!- раздался пьяный хриплый крик за спиной офицера.

Александр обернулся и увидел перед собой командира второй роты штабс-капитана Серебрякова. Пьяного и веселого. Мундир офицера был настежь распахнут, а в руке покоилась бутылка какого-то явно алкогольного напитка.

Мостовский встретил его спокойный взглядом, ожидая, что еще скажет ему тот самый человек, которого гренадер желал видеть даже больше чем виновных в происшествии солдат.

- Это вы Александр Петрович?- бодро позвал Мостовского офицер,- Александр Петрович, это вы! Я право оскорблен! Мне Фадеев передал, что вы меня видеть жаждите, а сами ходите, где вас только черти носят. Так что я вам, пес борзой, по траншеям вас выслеживать? – весело посмеивался пьяный командир,- Чего изволите?

Александр возвышался на месте, в душе дико оскорбленный видом ротного командира. Он понял, что никакого содержательного разговора не получиться. И бесполезно добиться объяснений от человека, напившегося в поросячий визг.
- Почему вы пьяны?- только сорвалось с уст Александра, пока он отчаянно пытался заглушить в себе злобу.
- Я? Пьян?- возмутился офицер,- Ну разве только самую малость…

Пошатываясь и заикаясь, Серебряков представлял собой жалкое зрелище. Прежде молодой и бодрый, теперь он больше походил на грязного пьяницу, с опухшим красным лицом и пустыми ничего не выражающими глазами.

- Как вы смеете пребывать в таком состоянии? – зло прошипел Мостовсикй, чувствуя как его рука сжимается в кулак.

В ушах Александра вновь зазвучали хлопки выстрелов и грохот рвущихся снарядов, ему показалось, что пахнет порохом, а отчаянные крики о помощи на немецком языке заглушаются воем вьюги. Мостовский представил, что могло бы быть на месте этого лагеря, если бы отделение гренадир не оказалось там, в этой грязной обледенелой траншее. И кто бы тогда был виновником смерти не одной сотни солдат?

- А что, Александр Петрович, вы возражаете? – серьезно спросил Серебряков,- Или может, станете мне мораль читать? Учить? Меня, боевого офицера!

Александр не отвечал, молча продолжая смотреть в глаза Серебркову.

- Да ты хоть знаешь, что теперь тут будет? Ты, слизняк штабной?- неожиданно грубо заявил ротный командир, видя злобу в глазах Мостовского, - Конец пришел. Конец! Нет больше России! И не будет. Ничего! Скоро тут немцы да австрияки всем заправлять будут, а твои же солдаты тебя хлыстами в плуг впрягут и гоготать будут как черти! Полюбуйся вон на них. Они уже ни тебя ни меня ни во что не ставят, а что завтра будет, ты еще увидишь!

Но в эти минуты, пока Серебряков распалялся в своей пораженческой речи, Александр словно не слышал его. Какая-то странная мысль засела в его голове при виде пьяного офицера. Он понимал, что в землянке дело близилось к завершению. И теперь оттуда доносились только более менее спокойные голоса его гренадир, продолжавших браниться и добивать кого-то. И какое-то непонятное чувство спокойствия и удовлетворения вдруг поселилось в сердце Мостовского.

Он посмотрел в лицо штабс-капитана и видя, как тот все громче продолжает рычать и брызгать слюной в своей безумной пьяной речи, стараясь убедить Александра в безысходности их положения, сам Мостовский неожиданно для себя осознал, насколько же правы в своей простой и неглубокой философии были тот же Матвей или унтер-офицер Урядный.

Александр не понимал, что именно пришло в его голову в этот момент. Но от этого его самочувствие заметно улучшилось. Тогда он сжал руку в кулак и, стиснув зубы от нахлынувшей ненависти, что было сил ударил пьяного офицера в лицо, сбив его с ног.

+2

5

Очень большой текст. Разбивайте, пожалуйста на несколько отрывков.

0

6

Shorcan
Если Вам нужна помощь, то прошу Вас выкладывать за один раз две-три страницы, иначе неудобно вычитывать.

0

7

Shorcan написал(а):

- К бою,- спокойно и едва слышно произнес офицер, и в следующий миг траншея ощетинилась стволами винтовок, плавно и медленно появлявшихся из ее глубины.

Попробовал себе это представить - винтовки плавно и медленно появляющиеся из глубины....

0

8

Логинов написал(а):

Очень большой текст. Разбивайте, пожалуйста на несколько отрывков.

Учту. Спасибо

Старый Империалист написал(а):

Если Вам нужна помощь, то прошу Вас выкладывать за один раз две-три страницы, иначе неудобно вычитывать.

Нужна. Две-три страницы в чем? В doc? Или, грубо говоря, по сколько знаков за раз лучше выкладывать?

0

9

Логинов написал(а):

Попробовал себе это представить - винтовки плавно и медленно появляющиеся из глубины....

))) Фантасмагория. Передам Олегу.

0

10

Shorcan написал(а):

Или, грубо говоря, по сколько знаков за раз лучше выкладывать?

Примерно 15000 за один раз.

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » «Михаил». Пишем книгу о Императоре России Михаиле II.