Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Внутреннего дворика » Под печатью забвения


Под печатью забвения

Сообщений 1 страница 10 из 992

1

Начинаю новый проект. Пока под таким названием.
РЕАЛЬНАЯ история.
Снова - Гражданская война, апрель-декабрь 1919 года (возможно, и 1920 год).
Параллельно - 1970 год и 2009-й.
География: Белоруссия, Украина, Польша, Латвия, Псковщина, Эстония, Москва.

+2

2

Вместо пролога

Георгий Савьясов.
Город Могилев, военный госпиталь, середина апреля 1919 года.

- Посмотрите, каков наглец!.. – Возник в ватной белесой тишине чей-то неприятный веселый голос.

- Това-а-а-рии-щщщ… - Следом прошелестело эхо. А затем грохот, оглушающие, повторяющиеся звуки – будто удары. – Бум! Бум! Бум!

И – тишина. Надолго.

Но снова ворвалась в темноту полоска тумана, и резанул до тошноты все тот же голос.

- Те-рем-цов! Товарищ Теремцов! Вы… меня… слышите?! Вы… понимаете… меня? Как там его по имени? Гаврюшина, я, кажется, Вас спрашиваю! Почему на табличке не указано?! Поднимите записи! Где-то должно быть!..

- Ге-е-е-а-а-а…

Горло пересохло, говорить не получалось. Получалось только выдохнуть, вытолкнуть сипящие звуки. Мучительно больно получалось. Он не помнил имени, но ответ сорвался сам собой.

- Вот так дела!.. Не только пришел в себя, но и говорить пытается?! Замечательно! Спрашиваете, где Вы? Так? Правильно? В госпитале, любезный! Да-с… Гаврюшина, ну, что Вы возитесь?! Срочно отыщите бумаги!

Обладатель резкого голоса все продолжал мучить слух. Госпиталь?.. Госпиталь… Это место, где лечат… Лечат… Болезнь, ранение? Был здоровым. Это когда ничего не болит. А потом? Почему заболела голова? И болит, болит, разрывается!

- Са-ве-лий Пе-тро-вич! Савелий! Товарищ Теремцов!

Не то имя. Нет… Чужое имя. Пусть… неважно. Важно самому понять – кто таков?

Город Могилев, военный госпиталь, 15 мая 1919 года.
Обитатели пятой палаты, куда его только что перевели, а точнее – перенесли на носилках, знакомиться не спешили. Дожидались ухода санитаров и, особенно, фельдшера – плотного, лысеющего мужчины лет сорока с покрытым оспинами лицом.

- Так – больного разговорами не истязать! Слаб еще! А то знаю я вас, чертей скучающих! – Не оборачиваясь к пациентам, строго предупредил он и быстро написал мелом на табличке в изголовье кровати сведения о новичке.

- Василь Петрович, ты, эта, не боись! Никто его мучить не будет! Я сам прослежу! – Заверил усатый, обритый наголо мужик с перебинтованными ногами. И, громыхнув костылями, подошел к соседней койке.

Фельдшер едва удостоил его хмурым взглядом:

- Чья бы корова мычала! Пантелеич, кто у нас первый сплетник на этаже? Повторяю – попусту не беспокоить! Больной еще не окреп, после тяжелой контузии память потерял, только восстанавливаться начал. Ему ваши расспросы – одно расстройство. Особо докучливым клизму пропишу. Все поняли?

Гера почувствовал на себе жалостливые, жадные до новых впечатлений взгляды. Похоже, скоро предстояло отвечать на многие вопросы и выслушивать навязчивые советы.

Как только персонал ушел, койку окружили четверо. Человек на костылях внимательно изучал табличку с информацией о новеньком.

- Слышь, Пантелеич! Ты ж грамотей у нас! Всем читай! – Попросили раненые с разных концов огромной палаты, напоминавшей по размеру казарму в школе прапорщиков.

- Да погодьте вы! – Отмахнулся «грамотей», разбирая почерк фельдшера. – Я не понял, паря, чё тут у тебя накарябано? Теремцов С.П., а ниже – Савьясов Г.Н.. Чё, сразу обоих разместють? Ты кто из них будешь?

- Д-д-два ль-ли-к-ка в а… а-ад-н-ном… - Тяжело вздохнув, Гера направил взгляд в высокий потолок, украшенный посеревшей лепниной. Ангелочки, завитушки, электрический провод, небрежно пересекающий «художества», и одинокая лампочка вместо люстры. Говорить не хотелось. Мелькнула мысль: чтобы избавиться от навязчивых слушателей, нужно усилить приобретенный дефект. Не много удовольствия слушать жутко заикающегося рассказчика.

- Чё он там прокумекал? Лерман, переведи! – Требовательно распорядился Пантелеич.

Слева раздался голос – довольно высокий, с ленцой и заметным еврейским акцентом.

- И шо б я так знал?! Зарик этих загадок не понимает. Два лика, говорит, в одном. Но шо он этим имеет сказать? Контуженный интересничает, а Зарик – шарады переводи?

И вновь со всех сторон напряженное внимание. Посыпались вопросы:

- Слышь, браток, а величают тебя как? Где головой приложило? Под Бобруйском? Какого полка будешь?

Фокус с «катастрофическим» заиканием не удался. Зарик в спотыкающуюся речь вникал с лету. Чертов филологический гений! Определенно, имел талант. К слову, Гера – как сокращение имени Георгий, Лермана не устроило, и с его легкой руки новичка перекрестили в Жорку. Что ж, Жорка – так Жорка. Савьясову было безразлично. Пришлось поведать о перепутанных документах. На каком этапе и почему произошла подмена, Гера не помнил или не знал. Новые бумаги только предстояло выправить. Вот он и пребывал под двумя именами сразу: под своим, исконным, и как красноармеец Савелий Теремцов – из крестьян Веневского уезда Тульской губернии, 1885 года рождения, неграмотный.

К слову, с этой псевдо неграмотностью произошел казус. Благодаря чему и выяснилось впервые, что Гера – совсем не тот, кем числится в документах.

А дело было в перевязочной. Доктор – холеный тип с презрительным выражением лица и фельдшер – кургузый, пожилой, честный дядька осматривали и обрабатывали ему раны на голове. Без анестезии приходилось туго, и Гера с трудом сдерживал болезненные стоны. Не хотелось пугать сестру милосердия – совсем еще юную и красивую девушку. Она и без того с непривычки едва стояла на ногах, с ужасом поглядывая на дыры в его черепе. Но не забывала все же подавать фельдшеру свежие салфетки.

- И откуда у нас такая красавица появилась? – Бархатные многозначительные нотки в голосе доктора как будто смутили девушку. Побледневшая, с заплетающимся от страха языком, она сбивчиво выложила о себе все сведения: что происходит из семьи бывшего чиновника и что только нынешней весной окончила гимназию.

- Паралле франце? – Хмыкнув, поинтересовался врач. Услышав же от сестры утвердительное «уи», вкрадчиво и растягивая слова, принялся ярко расписывать, что он с ней сделает сегодняшним вечером.

Отредактировано AbaKumada (04-12-2013 18:21:39)

+9

3

Звучало завораживающе и отвратительно. Отвратительно – потому что при всех, пользуясь собственным начальствующим положением. Да еще с такими ошеломляющими подробностями!.. Гера даже растерялся в первые минуты, узнавая для себя много нового и неизведанного.

Несчастная фраппированная, казалось, пребывала на грани истерики. Пресечь монолог подлеца ей не доставало смелости, и попросту уйти она не могла – ассистировала фельдшеру. Ее лицо покрылось красными пятнами и глаза наполнились слезами. Фельдшер же на речи доктора никакого внимания не обращал. Совершенно никакого. Словно не слышал. Однако Гера терпеть вопиющее унижение девушки больше не мог.

- Д-док-т-тор, немед-д-дленно п-прекратите! Вы в-ведет-те с-себя, как п-пос-с-с-следняя с-с-сволочь!

Его слова разорвались в воздухе, словно бомба. Да он и сам понял почему! Не по-русски сказал. Тоже на французском! Вот почему фельдшер не реагировал!!!

Рука доктора дрогнула – намеренно или нет – причинив Гере сильную боль. Ни слова не ответив, с вытянувшимся лицом «соблазнитель» быстро вышел из перевязочной. Даже дверь за собой не закрыл. А девица, словно впервые вдохнув воздуха, с трудом пробормотала «спасибо» и разрыдалась, не в силах больше вымолвить ни слова. Пришлось самому объяснять недоумевающему фельдшеру, что только что произошло. На русском. Не было бы сестры, объяснил бы короче.

Так у Савьясова появились в госпитале двое доброжелателей. Милочка и фельдшер Василий Петрович. Девушка с тех пор частенько наведывалась к нему в прежнюю палату. Не забывала о благодарности – то книжку почитает, то новости о происходящем в мире расскажет. Наверное, в ее представлении он был старым и изувеченным страшилищем. «Красавица и чудовище» - не иначе. С приходом Милочки на душе светлело. Но нет-нет и заползала в голову завораживающая фантазия из давешнего монолога доктора… Жаль, осуществить было нереально. Хотя бы потому что он – чудовище… Да и в новую палату она к нему, наверное, уже не придет. Постесняется взрослых, выздоравливающих и не меньше его сголодавшихся по женщинам мужиков.

И это будет к лучшему. В Москве его ждала жена. Наверное, ждала. Увидит, каким стал… развернется и уйдет. Если постараться, можно даже вспомнить, к кому уйдет. Кто-то такой был. Плохо, что саму ее вспомнить, особенно не получалось. Какие-то обрывки «щенячьего восторга» в душе – по-другому не назовешь, иногда – далекий, словно эхо, голос, прикосновение рук. Во снах приходили воспоминания о близости. Но где там сон, а где явь – разобраться было невозможно. Даже имя… Оля? Или Глаша? Нет, Глаша – что-то совсем давнее. И осадок нехороший… Все же Оля. Ольга. Резко выплыло: «Оленька». И – снова пустота. Не нужно ее вспоминать, раз все одно уйдет…

«…А Оля?» - вопреки всему проломился через забытье взволнованный мужской голос. Всё беспокоится. Да сколько можно!? Был же уговор!..

Гера попытался остановить бегущие галопом мысли. Какой уговор? С кем? Откуда и к кому вдруг обуявшая ревность?

От мыслей отвлекли обитатели пятой палаты. Расспросы продолжились с новой силой. Зарик почти не поспевал.

Однако вскоре Гера услышал такое, отчего в пору было сойти с ума. Отвечая кому-то, он назвал свой полк. И в палате зависла напряженная тишина. Такая, что даже странно сделалось. Первым очнулся Пантелеич, спросив с явной подковыркой:

- Тудыть твою качель! Ну и кем ты там был – из бунтовщиков, аль из комиссарских сочувствующих?

Вопрос вызвал острое чувство опасности. И недоумение, прорвавшееся вслух:

- К-ка-кких б-бунтовщиков?

Бунтовщики, бунт… восстание. Какое еще восстание? Рыбинское или несостоявшееся Московское?! Память, встряхнувшись, милостиво приоткрыла занавес, вернув еще одну толику прошлого. Он… готовил… восстание! Ротный командир 68-го полка! Гера проглотил судорожный ком в горле. Но… откуда они знают?!

Что там было? Да ничего не было! Он не успел… отправка на фронт… Сожельское подполье просит отсрочку… Володя, услышав о скорых планах, бледнеет до цвета бумаги. Да, друг Володя. Есть в нем что-то особое… Надежный. Хорошая опора в большом деле. Не получилось. Не успел. Долгий страшный артобстрел, подробная топографическая карта со свежей обстановкой, перерисовать…

Словно дуновение ветерка, в теле появилась необычная легкость. Картины перед глазами теперь проносились, как кадры ускоренной фильмы. Нет, быстрее, много быстрее! Вот он заходит в штабной вагон, совещание, командир полка Матвеев устало хмурится, буквы жирного курсива на карте, складывающиеся в название станции «Бережесь». Как предупреждение! Мир взрывается, воя и беснуясь, терзая его тело дичайшей болью!..

- …Всё! Всё! Больной! Вы меня слышите?! – Обеспокоенный голос фельдшера – того самого, Василия Петровича – вновь вернул в действительность, спасая от кошмара. Пришло расслабление и страшная усталость. Спать! Больше ничего не мыслилось. Жуткая усталость.

– Всё, приходим в себя! Вот Вам и – пожалуйста… Пантелеич, я предупреждал! Взял костыли и – марш к санитарам на клизму! Дотрынделись до приступа падучей!..

- Василь Петрович, да за что?! Он, поди, контра! Напомнили о восстании – прикинулся дурачком, а самого-то аж затрясло!

- Никифоров, думай, о чем говоришь! Я тебе сейчас еще касторки назначу! Не пожалею! Контру он нашел! Да его еще под Овручем ранило – бумаги посмотри! До начала бунта! Какая, к чертям, контра?! – Сквозь дрему слушал Георгий возмущенный голос фельдшера.

- Ты, Горячев, касторкой мне грози, да не заговаривайся! А то ведь и на тебя управу-то найду! В миг комиссару доложу, что клизьмами всех стращаешь, аки вредитель народный! А на офицериков энтих я, брат, хорошо нагляделся. Через прицел! Сам стрелял, брал грех на душу. Все они контрой были, контрой и стали, когда час пришел. Потому-то трибунал наш и приговорил всех до единого.

- Так то ж – офицеров, - неуверенно возразил фельдшер.

- А то Жорка энтот не из ихнего брата будет? По всему видать – из бывших. Правда, молвят, некотОрые с комиссарами остались – фронт прикрывать. Тех в живых оставили, но все одно судили.

Судили… Судили? А Володю? Жив ли? Что случилось?.. Но встревожившая было мысль тихо потонула во сне.

+12

4

Город Могилев, военный госпиталь, 22 мая 1919 года.
Расспрашивать о прошлом – о том, пропущенном прошлом, оставшемся между ним, когда-то здоровым, полным сил, и нынешней развалиной – оказалось непросто. Узнав, что «тяжелый контуженный» – из тех самых «туляков», Савьясова то и дело посещали ходячие раненые, имевшие хоть какое-нибудь отношение к событиям. И каждый желал просветить его на свой лад.

Рассказывали разное. В первое время – только ужасы, совершенно невообразимые ужасы. О залитых кровью улицах Сожеля, о трупах жителей, грудами валявшихся на мостовых, о разграбленных дотла еврейских квартирах, где поживиться больше было нечем, о каком-то звере-генерале Белозбруеве, голыми руками растерзавшем героических комиссаров. Голова шла кругом. Никакого Белозбруева в бригаде Георгий не знал и откуда мог взяться среди туляков генерал – не представлял. Но фамилия назойливо отзывалась в тугих мыслях, не давала покоя.

При обсуждении Сожельского бунта почти всегда присутствовал Пантелеич с «толмачом» Зариком. Упирался тяжелым взглядом в Герино лицо – все ожидал какого-то всплеска эмоций. И каждый раз не упускал возможности с жадным упоением повторить свою излюбленную историю. О том, как в начале апреля в Калинковичах собственноручно расстреливал захваченную в плен «контру»:

- А один – вот же гад живучий!.. Весь грудак в дырках, но – живой! Хрипит, лается. Крупный такой дядька, важный. Даже в смерти важный. Видать, не из простых!.. Я, было дело, подумал – сам генерал! Но нет, говорят. Подошел к нему, в глаза зыркнул, да штык точнехонько возле кадыка и всадил. А он все смотрит! Трясется в агонии и всё смотрит – прям в глаза! Ажно не по себе сделалось!..

Савьясов старался не слушать, но слова назойливо проникали в сознание. Порой он ловил себя на том, что примеряет эту смерть к военспецам-сослуживцам, чьи образы всплывали в памяти. Но четких ассоциаций не возникало, и это было к лучшему.

Однажды, при очередном эпическом вдохновении, когда двое раненых с третьего этажа увлеченно расписывали жестокость золотопогонника Белозбруева и как тот, подлюка, струсил, прознав, что все добрые люди Почепского уезда поднялись на помощь несчастному городу, неожиданно заявил о себе сосед по койке. Это был еще один «страшный» лежачий – тощий, почерневший лицом, потерявший из-за ранения глаз и за всю неделю не проронивший ни слова. Гера его почти не замечал, как не замечал многого вокруг. Но прорвало соседа вдруг так, что мало никому не показалось.

Громко ругаясь на всю палату, он кричал и хрипел с опасным надрывом:

- Как же вы надоели, собаки брехливые! Где комиссар?! Срочно требую комиссара! Пуля, снаряд от Петлюры били – да не убили! А тут сволочь тыловая набежала!.. Трындят и трындят над душой!.. Кровушки попить, нервы вымотать! Добить! На, добивай меня, гад!.. Слышать уже не могу! Я сам!.. Сам Сожель брал! Какие реки крови???!!! Спятили вы тут, что ли?! Языки полощите!.. А мне каждое слово – кувалдой по голове! Терпи, Иваныч? Не-е-ет!!! Все – убирайтесь!

Пантелеич опасливо обернулся на взорвавшегося раненого, затем многозначительно глянул на оробевших «сказителей» и от греха подальше поторопил их на выход. Хлопнула дверь, в огромной сумрачной палате стало тихо, будто всё замерло.

Сосед судорожно выдохнул и застонал. Похоже, вспышка эмоций далась ему дорого. Обхватив иссохшими руками перебинтованную голову, он скукожился, а затем и вовсе по-детски заплакал.

- Сволочи, сволочи!.. Ведь так болит!..

Позвали фельдшера. В тот раз дежурила полная румяная баба средних лет. Взгляд у нее был суровым, отбивающим охоту шутить даже у самых отъявленных смельчаков. Первым делом выставила из палаты знаменитого Пантелеича – тот, как оказалось, вообще числился в другой . И занялась пациентом.

Гера отвел глаза к окну, чтобы не видеть заслонивший собой половину мира объемный зад фельдшерицы – та как раз делала укол соседу. И попытался осмыслить все, что слышал о Сожельском мятеже.

Получалось плохо. Если то был всего лишь разнузданный жестокий бунт… Тогда почему красным понадобилось стягивать все силы с округи, да еще ждать подкрепления из Орла и других городов? Достаточно было бы одного надежного полка, чтобы вполне справиться бы с перепившейся бандитствующей толпой, в которую, по рассказам, превратилась бригада. Да и странные реплики соседа наводили на определенные мысли.

Фельдшерица вскоре ушла. Сосед уже почти не стонал и явно клонился в сон. Однако заметив на себе взгляд Савьясова, тихо сказал в пустоту, но определенно – для Георгия:

- Ты, Жорка, не слушай их. Эти «знаменитые» почепские оружие бросали при виде повстанцев. Комиссар ихний вынужден был дать приказ взводу прикрытия артиллерии – улечься на рельсах и стрелять по тем, кто отступать вздумает… А те реки крови… Только почитай от наших пушек и погибли некоторые жители… Я знаю. Я взводом командовал. Небутько Иона Иваныч я.

- А-а г-ген-нерал от-ткуд-да? – Не удержался от вопроса Гера. – Н-не б-было в-в-в-в б-бригаде г-генеррралов.

Стремительно проваливаясь в сон, Небутько хмыкнул, что-то неразборчиво пробормотал, из чего Савьясов разобрал только одно:

- Врут… Недозбруев – не генерал.

Недозбруев?.. Сердце лихорадочно заколотилось. И - ошеломление пополам с неверием - Володя?!..

- …Ты думаешь, им нужна идея? Кровь разгорячить, да коммунистов наказать! Вот в это – верю. Это просто бунт – без всякого смысла! – Возник на стылой лесной дороге друг Володя – верхом, в шинели и в старой полевой фуражке с неровным козырьком. А это что - воспоминание?

О чем он говорил? О каком бунте? Владимир Недозбруев, штабс-капитан двадцати восьми лет, из офицеров военного времени!!!.. Володя!..

Чтобы не выдавать себя, охваченный смятением Георгий укрылся одеялом с головой. Он пытался осознать, как Володя – человек, практически лишенный честолюбия, скрытый перфекционист и скромняга, смог за считанные дни превратиться в зловещую, символическую фигуру, возглавившую бунт и нарицавшую собой дьявольскую жестокость?! Эта сумасшедшая казнь с расчленениями и пытками - с чего вдруг она? Недозбруев сошел с ума? Он никогда не был склонен к садизму! Он бы просто пристрелил – была бы нужда! Или… Георгий чего-то не помнил, не знал о нем?..

Отредактировано AbaKumada (04-12-2013 20:05:49)

+8

5

Продолжение

Город Могилев, военный госпиталь, 5 июня 1919 года
Савьясов проснулся еще затемно – весь липкий от пота из-за кошмарного мучительного сна. Снилось – да так достоверно! – что он никогда не встанет на ноги и навсегда останется лежачей рухлядью.

«Сон!» - с огромным облегчением, выдохнул Георгий, всматриваясь в серо-сиреневую мглу, предварявшую скорый рассвет. Пришедшая вдруг мысль заставила душу снова встрепенуться и съежиться: но ведь пока лежачий!.. И сколько еще будет лежать? Вечность? Никаких попыток подняться или хотя бы даже сесть до сих пор Савьясов не предпринимал! Сможет ли?

Стало неимоверно страшно. До комка в горле и слабости в животе. Словно именно сейчас, в это случайное мгновение решалась его дальнейшая участь. Он сейчас сядет – и тогда вновь научится ходить. Или не сможет сесть и… И это станет приговором. Надо было решаться.

Он наспех ощупал себя под одеялом. От волнения руки не слушались. Тело казалось отвратительным – дряблая кожа, почти ушедшие мышцы, торчащие ребра, какие-то грубые рубцы. Голова, обритая наголо, и на своде черепа – неровно сросшиеся кости. Лучше было не представлять, как это выглядит со стороны.

Преодолевая слабость и головокружение, Гера повернулся на бок – сердце громко застучало в висках – и неожиданно для себя легко уселся, спустив ноги на пол. Однако ни торжества, ни ликования по этому поводу не испытал – все затмили слабость и головокружение.

Стараясь найти точку опоры для вращающегося мира, он уперся взглядом в свои ноги, которых не видел уже тысячу лет. Апатия, владевшая им до недавнего времени, многое делало неважным и неинтересным.

К его удивлению ноги оказались неприлично тонкими, немощными, старческими. Они уродливо белели в сумерках, как березки, пересеченные темными рубцами. Но пальцы шевелились, и потому можно было решиться на следующий шаг. Встать.

Свыкнувшись с новым положением и дождавшись, когда койки соседей перестанут водить хоровод, он откинул одеяло. И в нос вдруг остро ударила вонь запущенного, больного тела. Резко появилось пропавшее обоняние, которого, как оказалось, лучше бы не было. Воздух в палате немедленно наполнился отвратительным смрадом – амбре немытых людей, мочи, гноя, хлора. От этого неумолимо мутило, и Гера почти смирился с мыслью, что его сейчас вывернет. Остановило другое – шок от вида собственного тела.

Кальсонов на нем не было – лежачим не полагалась. Так что осмотру корост и пролежней ничего не мешало. Хорошо еще спасительные сумерки скрадывали остроту впечатлений – иначе он бы тронулся умом.

- Я в-вам п-п-покажу клад-д-дбище, - зло пробормотал кому-то в воздух Савьясов и попытался встать. Однако ноги не слушались. Не продержав и мгновенья, подогнулись, словно у ватной куклы. Рухнув на четвереньки, Георгий уткнулся носом в мерзко воняющий пол.

Падение вызвало шум и ругань пробудившихся соседей. Какой-то человек через два ряда кроватей от Савьясова, тяжело поднявшись и матерясь под нос, направился к выходу за санитарами.

Лежать на полу было унизительно. Но и стоять на четвереньках больше не оставалось сил. Дрожа от напряжения, Георгий почувствовал, как по телу пронесся уже знакомый легкий ветерок, и мир погас, растворившись в припадке.

Город Могилев, военный госпиталь, 12 июня 1919 года.
- Товарищ Савьясов в этой палате? – Заглянул с вопросом молодой фельдшер-еврей.

- Есть такой! Вона, у окна! – Послышались подсказки с двух сторон.

Но вместо фельдшера вошел другой человек – хмурый, плотный, высокий, в добротном френче. На взгляд, лет сорока. Солидный, с бородкой. Кого-то он напоминал – до боли в дырявом затылке. Сидя в кровати Георгий смотрел на него и, тщательно пережевывая корку ржаного хлеба, пытался угадать, кто этот важный визитер и ради чего явился.

Человек остановился в трех шагах от койки Савьясова, покачал головой и недовольно буркнул оставшемуся в дверях фельдшеру.

- Нет, тут какая-то ошибка. Это не мой брат.

Брат?!.. Георгий едва не поперхнулся. Посмотрел в спину уходящего новым взглядом, и память выдала подсказку:

- Г-горик?!

Спина визитера вздрогнула, словно от удара. Григорий остановился. Медленно повернулся и в ошеломлении уставился на Георгия.

- Господи… Гера? О, господи!..

И от этих потрясенных слов Георгий едва не заревел белугой. Слезы подкатили к глазам, горло перехватило. Ему стало безумно жалко себя, жалко испуганного его видом брата. Так не должно было случиться с Герой! Но случилось. И от чувства вселенской несправедливости захотелось взвыть.

- С-страш-шно? – Овладев собой, Гера попытался рассмеяться. Но вместо смеха вырвались какие-то лающие звуки – то ли хрипы, то ли всхлипывания.

Большой Горик, как он звал брата в детстве, от ужаса и слова сказать не мог.

- Н-не стой, с-садиссь н-на кой-кку, е-если н-не б-реззз…

- О боже… Заткнись, Герка! – Григорий шагнул к нему и осторожно обнял.

И снова Георгий едва удержался от слез. От близости родного человека – пусть в прошлом они и конфликтовали – было необычайно тепло и хорошо. Усевшись рядом, Горик обеспокоено рассматривал голову Геры и тяжело вздыхал.

- От тебя осталась даже не тень!.. И вот, что родителям теперь говорить?

Слеза все-таки сорвалась и прокатилась по небритой щеке. Шмыгнув носом, Гера пожал плечами и после долгой паузы спросил:

- К-как они? И п-почему т-ты з-здес-сь?

Брат тихонько похлопал его по плечу.

- Господи, как же тебя!.. Заикаешься… Меня Наркомат в Могилев командировал на пару дней. А родители… Живут потихонечку. Переживают очень, куда ты вдруг исчез. Внезапно перестал писать. И, вроде, приезжать собирался? Почти три месяца прошло, а от тебя ни слуху, ни духу. Отец давно просил выяснить с оказией в штабе дивизии, что с тобой.

И, понизив голос до шепота, добавил.

- Ходили слухи, что в Сожеле мятеж. Признаюсь честно, всякое подозревал. С родителями версиями не делился, но, зная тебя, в хорошее не верил. А тут – вон как оказалось!..

В словах брата кое-что не стыковалось. В них не было места жене Георгия. Горик даже не упомянул о ней!..

- Т-ты н-не г-гов-вооришь п-про Оль-льгу… - Со страхом спросил Гера.

Удивление брата казалось искренним.

- Ольга? Кто это, позволь спросить? Отец что-то упоминал о твоей скоропалительной женитьбе в Сожеле… Эх, молодость, молодость!.. Не знаю, что за дива тебя очаровала, но раз не объявлялась все это время – проще забыть.

Стало тревожно. Да не просто тревожно – залихорадило. Он не понимал причины. Если женился, по словам Горика, в Сожеле, то почему считал, что жена ждет его в Москве?! Скоропалительно?.. Хоть он и отгораживался от воспоминаний об Ольге, подозревая в дальнейшем не лучшее развитие событий, но, получалось, о ней нужно было вспомнить. Потому что тревога – да какая тревога, когда вопиющая о себе опасность! – вынырнув из глубин памяти, теперь снедала его. Там была… Угроза ареста!.. Поезд… Отпуск – они собирались вместе поехать в Москву!

- Что с тобой, Гера?

- О-она н-не при-и-ез-зжалла?! В М-москву?! 19 м-марта!!! – Вспомнилось и число.

- Уверяю тебя – никто не приезжал. Наверное, не очень-то и стремилась. Значит, такую жену выбрал. И это еще хорошо, что она сама исчезла. Впредь наука будет, - с поучающим видом – таким знакомым по непостижимо далекому детству! – вещал Григорий.

Отредактировано AbaKumada (06-12-2013 11:04:06)

+7

6

Очень хороший, сильный фрагмент, уважаемая Ирина!   http://read.amahrov.ru/smile/viannen_89.gif И не могу не отметить - встреча братьев получилась, имхо, лучше, чем у нас с соавтором. Вот что значит писательский опыт.   http://read.amahrov.ru/smile/girl_good.gif

+1

7

AbaKumada написал(а):

- Ольга? Кто это, позволь спросить? Отец что-то упоминал о твоей скоропалительной женитьбе в Сожеле… Эх, молодость, молодость!.. Не знаю, что за дива тебя очаровала, но раз не объявлялась все это время – проще забыть.

Тут не хватает пары слов.После слов "В Сожеле".Что-то вроде "Так зовут твою жену?""Это она ?"

Есть вопросы по внезапному подъему и включению обоняния.

+1

8

AD написал(а):

Тут не хватает пары слов.После слов "В Сожеле".Что-то вроде "Так зовут твою жену?""Это она ?"

Да знает этот Горик, как зовут невестку. Тот еще жук :). Воспитывает. Не дописала продолжения сцены. Не успела  :dontknow:

AD написал(а):

Есть вопросы по внезапному подъему и включению обоняния

У меня они тоже есть   http://read.amahrov.ru/smile/girl_laugh.gif  . Так "увиделось", но, чувствую, надо приспосабливать к реалистичности это "включение".

Rimma 2610 написал(а):

Вот что значит писательский опыт

Спасибо, Римма. Но тут - просто "увиделось". Едва успевала за ними записывать   http://read.amahrov.ru/smile/girl_radio_operator.gif    http://read.amahrov.ru/smile/neigh.gif

0

9

Ирина, на Ваше усмотрение:

AbaKumada написал(а):

Достаточно было бы одного надежного полка, чтобы вполне справиться бы с перепившейся бандитствующей толпой, в которую, по рассказам, превратилась бригада.

Полагаю лишним.

AbaKumada написал(а):

Тело казалось отвратительным – дряблая кожа, почти ушедшие мышцы, торчащие ребра, какие-то грубые рубцы.

Предлагаю: "усохшие".

AbaKumada написал(а):

Впредь наука будет, - с поучающим видом – таким знакомым по невообразимо далекому детству! – вещал Григорий.

Предлагаю добавить.
Очень хорошо написано.

Отредактировано Niklom (05-12-2013 21:13:55)

+1

10

Niklom написал(а):

AbaKumada написал(а):
Впредь наука будет, - с поучающим видом – таким знакомым по невообразимо детству! – вещал Григорий.
Предлагаю добавить.

Крайней правки не поняла  :dontknow: .
Спасибо за правки и за добрые слова  :flag:

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Внутреннего дворика » Под печатью забвения