Добро пожаловать на литературный форум "В вихре времен"!

Здесь вы можете обсудить фантастическую и историческую литературу.
Для начинающих писателей, желающих показать свое произведение критикам и рецензентам, открыт раздел "Конкурс соискателей".
Если Вы хотите стать автором, а не только читателем, обязательно ознакомьтесь с Правилами.
Это поможет вам лучше понять происходящее на форуме и позволит не попадать на первых порах в неловкие ситуации.

В ВИХРЕ ВРЕМЕН

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » Предел прочности


Предел прочности

Сообщений 91 страница 92 из 92

91

23 марта 1807 года
Карабаг, деревня Курунчор

У большого деревенского амбара скопилось несколько десятков телег. Егеря грузили в них мешки с зерном, которые непрерывно выносили через широко распахнутые ворота. Сколько же здесь хлеба? Пожалуй, на целый месяц хватит, а то и больше. Очень кстати.
Мехти-Кули всё меньше выделяет провианта, ссылаясь на разорение Карабага от персов. Гарнизон, того и гляди, голодать начнёт. Верно говорил Котляревский — здесь пахнет изменой.
В феврале, вернувшись в Елизаветполь, Карягин доложил наместнику о возникших в комиссии разногласиях. Попенял, в том числе, на возмутительное поведение подполковника, из-за которого шефу, собственно, и пришлось уехать. Реакция последовала незамедлительно. Гудович отозвал Котляревского в Тифлис, а Карягину приказал вернуться в Шушу, принять там командование над гарнизоном и продолжить следствие по делу Лисаневича.
Не совсем то, чего добивался полковник, но приказ есть приказ.
В карабагской столице пришлось решать множество самых разнообразных вопросов, не имеющих никакого касательства к расследованию. Главный — снабжение войск. Оно, как оказалось, довольно скудное. Провиант доставлялся крайне медленно и не в полном объёме, отчего гарнизон постоянно испытывал нужду. Пришлось разбираться с Мехти-Кули. А тот завёл свою старую песню:
- Вилайеты Карабага пребывают в полном разорении. Люди разбежались по другим ханствам. Хлеб убирать некому. Деревни едва ли себя прокормить могут. Сократите число войск, тогда, возможно, я и смогу вас обеспечить.
О сокращении войск он твердил уже давно. Все уши прожужжал главнокомандующему. В итоге Гудович сдался, приказав отправить две роты отсюда в Елизаветполь. Там почти не осталось частей. Небольсин со своим Троицким полком, казаками Попова и шестью ротами егерей под командой Лисаневича выдвинулся к реке Тертер, где должен был встать лагерем у городища Берды, чтобы прикрывать ханства от персидского вторжения. Тифлисские мушкетёры располагались от него в шестидесяти верстах, у Шамхора. Всё из-за войны, которую в декабре объявила Турция. Правда, здесь, в Закавказье, враг остался прежний - персы.
Две роты из Шуши должны были усилить гарнизон в опустевшем Елизаветполе и уже готовились к выходу. Однако вовремя подоспела бумага от главнокомандующего, в которой тот приказывал оставить роты на месте. Кроме того, Карягину предписывалось отправиться в деревню Курунчор, чтобы арестовать весь хлеб, который там успели насобирать. Вразумили, значит, его сиятельство доклады Карягина.
Дело в том, что Вани через местных армян прознал о заготовлении в той деревне слишком большого количества зерна. Заинтересовались, копнули глубже. И что же? Оказывается, повадились в Курунчор посланники от изгнанного Селим-хана сговариваться о подготовке провианта для его войска. Выходит, этот изменник собирается идти на Карабаг?..
Касум-бек, деревенский начальник, стоит понуренный в сторонке. Смотрит исподлобья на суетящихся егерей.
Поначалу пытался возмущаться:
- Последнее хотите отобрать! А мои люди потом голодай, да? Не дам без дозволения хана!
- То есть ты утверждаешь, что Мехти-Кули-хан тоже знает о заготовке хлеба для нукеров Селима? - хищно улыбнулся Вани.
Касум сразу сник. Понял чем дело пахнет. Молча пошёл отпирать амбар.
Господи, да тут почти все изменники. Хоть в шеренгу выстраивай. Заставь рассчитаться «на два» и каждого второго бей, не ошибёшься. Только и населения в Карабаге почти не останется.
Подъехал Павленко:
- Погрузку закончили, ваше превосходительство. Что с Касум-беком делать прикажете?
А что с ним сделаешь? Арестовать, забрав с собой в Шушу? Там суд над своими подданными вершит хан. Оправдает чиновника, это ясно. Скажет, что Касум-бек по его наущению запасы хлеба делал. На чёрный день, как говорится.
- Пусть его, - махнул рукой Карягин. - О двуличии этого начальника нам известно. Под приглядом будет. Поехали...
Адъютант понёсся вдоль подвод, горланя:
- Обоз!.. В колонну!
Только и видно, как мелькает его аксельбант промеж повозок. Без шинели скачет. Разгорячённый, бойкий. Эх, молодость...
Карягин передёрнул плечами. Опять проклятая лихорадка покоя не даёт. Свыкся уж с нею. Почти родной стала. Думать не хотел, что снова с ног свалит. Ни ко времени это. Баба-хан обязательно воспользуется войной с Турцией, чтобы в очередной раз попытаться отбить у России некогда потерянные ханства. Значит, дел у 17-го Егерского полка будет невпроворот. Не след шефу в такой момент в постели прохлаждаться.
По прибытии в Шушу Карягина ждал сюрприз. Туда приехал генерал-майор Небольсин. Встретив полковника во дворе, тот хотел, было, заключить его в объятия и сердечно расцеловать, но Карягин отстранился:
- Не надо, Пётр Фёдорович. Ещё подхватишь заразу от меня.
- Что-то совсем ты плох, Павел Михайлович. Лица на тебе нет, а всё сам с егерями по горам скачешь.
- Вот-вот, скажите ему, - подхватил Вани. - Сколько говорил, отдохни, полечись. Не слушает. Издайте приказ, ваше превосходительство. Может, хоть тогда подчинится.
- Этому прикажешь, - улыбнулся генерал. - Сделает вид, что исполняет, а сам в седло и в галоп.
- Я на кровати быстрее помру, нежели в седле, - проворчал Карягин. - Пошли в дом. Неча на холоде торчать. Матвей, завари-ка нам чайку...
В доме было жарко натоплено. Денщик, пожилой солдат с пышными усами, переходящими в бакенбарды, закидывал в очаг рубленое полено. Завидев шефа с генералом, вытянулся в струнку.
- Прохор, опять халупу выстудил, - нахмурился Карягин, снимая шинель и передавая её солдату. - Околеть можно.
Зябко ёжась, притулился к печи, прижав к ней холодные ладони.
Солдат лишь покачал головой. Приняв шинель у Небольсина, потопал к вешалке.
- Помилуй, Павел Михайлович, - вступился генерал за денщика, расстёгивая мундир и обмахиваясь лацканами наподобие веера. - Жара неимоверная. Хоть парилку тут затевай.
- Да им бы всё ворчать, - буркнул солдат себе под нос, подвигая кресло ближе к печи. - Сядайте уж, ваше превосходительство. Пледиком вас укрою. Их благородие счас чаёк заварят, я и принесу.
Он предложил придвинуть кресло и генералу, но тот энергично замотал головой, попросив оставить его у окна.
После чая Небольсин отфыркивался, вытирая платком вспотевшее лицо.
- Ты по какой надобности в Шуше, Пётр Фёдорович? - тихо спросил Карягин, блаженствуя в кресле под пледом. В придачу ко всему денщик стянул с него сапоги, заменив их толстыми шерстяными носками.
- Гудович прислал. Велено разведать, правда ли Мехти-Кули-хан изменнические намерения имеет.
- И как ты это узнаешь? - скептически улыбнулся полковник.
- Поговорю с ним. Задам прямые вопросы. Послушаю, что скажет.
- Вряд ли добьёшься правды... Что персияне? Войной идти не собираются?
- Кто их разберёт. Французы с турками из кожи лезут, чтобы втянуть Баба-хана в войну. Посланников к нему так и шлют. Но и мы не лыком шиты. Гудович ещё в январе отправил туда своего старшего адъютанта капитана Степанова с письмом о перемирии.
- Успешно?
- Пока не знаю. Но посуди сам, супротив Бонапарте армия у нас несравненно больше. Он имел баталию лишь с одним нашим корпусом, когда остальные русские войска были позади. Проиграл! Разбит и прогнан. Теперь болен. Лежит при смерти в каком-нибудь  прусском владении. Может, и помер уже. А коли жив, занёсся столь далече, что погибель этого французишки неизбежна. Посему Россия всенепременно сокрушит его гордыню.
- А турки что ж? - Карягин, кряхтя, поменял положение в кресле, подсунув под себя выбившийся край пледа.
Небольсин махнул рукой:
- Да ничего. Наши все крепости у них по самый Дунай взяли. Завладели Молдавией и Валахией. Нынче Несветаев с отрядом отбросил турок от Баш-Шурагеля и движется на Карсскую крепость. Аглицкий флот подошёл к самому Константинополю. Сераль под обстрелом держит. Слабы турки. На свою погибель затеяли эту войну. Им нечего предложить персиянам. Наоборот, мы можем помочь Баба-хану отвоевать, к примеру, Эрзерум и Баязет, бывшие персидские провинции. Уж граф Гудович-то умеет с турками обращаться. Везде их бил. В последнюю войну пять крепостей взял: Килию, Измаил, Анапу, Суджук-кале и Хаджи-бей, то бишь Одессу. Захватил триста пушек и тридцать тысяч пленных. Погонит и теперь, как овец, не сомневайся. Нет, персиянам не выгодно идти супротив нас.
- Хорошо бы, - еле слышно со вздохом произнёс Карягин.
Казалось, он спал. Но стоило Небольсину замолчать или чем-то поинтересоваться, полковник тут же приоткрывал глаза и бормотал что-то.
Ещё немного поговорив, генерал засобирался к хану.
- Уж извини, не буду вставать. Согрелся только, - слабо улыбнулся шеф.
- Сиди, сиди, старая развалина, - махнул на него Небольсин. - Лечись давай. Ты мне здоровый нужен.
Он вышел.
Когда они увиделись в следующий раз, Карягин уже не мог подняться с постели. Тяжёлая лихорадка, которой заболел шеф 17-го Егерского полка, вскоре переросла в гнилую горячку...

0

92

Глава 28, в которой Карягин умирает

7 мая 1807 года
Карабаг, Шуша, штаб-квартира начальника гарнизона Шушинской крепости

Дверь скрипнула, выпустив понурившего голову Прохора. Усы с бакенбардами на лице денщика и те обвисли. В опущенной руке платок, с которого на пол часто капает вода. Холодный компресс для мечущегося в горячечном бреду шефа. Прохор только и бегал, часто меняя быстро сохнущие тряпицы. Но почему он вышел с мокрым платком?
В глазах старого солдата дрожали слёзы.
- Отмучился сердешный, - выдохнул судорожно.
Офицеры, толпившиеся в небольшой комнате, перед той, где лежал их больной шеф, скорбно молчали, словно не веря в случившееся. Наконец, кто-то перекрестился.
- Упокой, Господи, душу раба твоего, - послышался шепот.
Замелькали руки в крёстном знамении. Загудели приглушённые голоса, повторяя: «Упокой... Упокой...»
Вслед за Прохором появился Пилкевич. Обвёл офицеров усталым воспалённым взглядом. Прошёл к умывальнику. Долго и тщательно мыл руки.
- Жёлтая гнилая горячка, - пробурчал доктор, вытираясь полотенцем. - Слишком запущенная. Вряд ли что-то можно было сделать...
Найдя глазами майора Парфёнова, вместе с которым вчера прибыл в Шушу, он попросил:
- Иван Иванович, голубчик, будьте любезны распорядиться, чтобы тело полковника подготовили к отправке в Елизаветполь,
- Слушаю, господин титулярный советник, - бесцветным голосом ответствовал Парфёнов. - Пошли, Прохор. - Взяв денщика за плечо, вывел его из комнаты.
Позже, когда стоял над мёртвым телом, еле сдерживая подступившие слёзы, пробормотал, крестясь, мало кому понятную фразу:
- Вот и у Павла Михайловича предел прочности настал. Кабы знать, когда твой придёт...
Действительно, прочности шефу было не занимать. Казалось, что нет ей предела. Глядя на его походы и небывалую стойкость в боях, невольно думалось — этому человеку всё нипочём. Он показал, что умеет выходить с честью из самых тяжёлых передряг. Слова «Карягин» и «Кара-урус» наводили ужас на персидские войска, заставляя те бежать без оглядки. Хотелось верить, что так будет и дальше. К сожалению, никто не вечен.
Павел Михайлович Карягин умер, не дожив несколько дней до вручения ордена Святого Владимира третьей степени. Высочайший рескрипт  о его награждении так и остался в проекте:
«Господин полковник Карягин. В воздаяние отличной храбрости, оказанной Вами в сражении противу Персиян, где вы 8-го и 13-го числа июня прошлаго 806 года командовали передовым фасом, составляющим из егерей ввереннаго вам полка и из гренадер Тифлисскаго мушкетерскаго и, распоряжая оными, не упускали из виду все неприятельския предприятия и предупреждали всегда онаго покушения, каковым мужеством и неустрашимостию подавали пример подчиненным, жалуя вас кавалером ордена Святого Равноапостольнаго князя Владимира третьей степени, коего знак у сего вам доставляя, повелеваю возложить на себя и носить по установлению; уверен будучи, что сие послужит вам поощрением к вящшему продолжению усердной службы вашей. Пребываю вам благосклонный...»
Не стало храброго, неустрашимого, прекрасно знающего своё дело военачальника и добрейшего, благороднейшего человека. Так отзывались о Карягине современники. Так относились к нему офицеры и солдаты его полка.
Тяжёлая утрата для егерей. Но незаменимых, как известно, не бывает. Воспитанный в духе Суворовских побед, Павел Михайлович создал свою школу ведения войны, на которой воспитал новую плеяду русских боевых офицеров, ставших его достойной сменой.
До назначения полковника Асеева в конце 1807 года шефом 17-го Егерского полка эту должность исполнял Дмитрий Тихонович Лисаневич. По делу об убийстве Ибрагим-хана его полностью оправдали, о чём всеподданнейше просил сам граф Гудович, изначально назначивший комиссию под председательством Карягина для расследования этого инцидента. В декабре Лисаневичу присвоили звание полковника, и он по-прежнему оставался командиром полка.
После сравнительно спокойного 1807 года война с Персией вспыхнула с новой силой. Лисаневич, воюя по-карягински, в 1808 году с одним батальоном егерей нанёс  поражение всей персидской армии при Кара-Бабе, а затем там же вторично разбил персов. За эти подвиги в январе 1809 года его назначили шефом 9-го Егерского полка, с которым Лисаневич покорял Имеретию, одержал победу при Ахалкалаках и всего с двумя ротами егерей усмирил Кубинское ханство, выручив осаждённый в Кубе русский гарнизон. Ему были пожалованы орден Святого Владимира третьей степени, золотая сабля с надписью «За храбрость» и чин генерал-майора.
В дальнейшем он охранял границы со стороны Бамбака и Шурагеля. Участвовал в деле под Паргитом в Карсском пашалыке, экспедиции в Эриванское ханство и ночном переходе по горам из Мигри в Корчевань в 1812 году. Заселял обширную Лорийскую степь и приводил Карабагское ханство в русское подданство. Имя «Дели-майор» внушало врагам страх. Лисаневич и в самом деле стал бешеным. Ему не сиделось на месте. Ему претила тихая, размеренная жизнь. Ему обязательно надо было попасть туда, где гремят сражения.
Когда началась Отечественная война, он рвался драться с Наполеоном. Подал несколько ходатайств о переводе, но все они остались без удовлетворения. Лишь в 1815 году, после заключения Гюлистанского мира, его направили во Францию возглавить 12-ю пехотную дивизию в армии генерал-фельдмаршала графа Барклая-де-Толли. Там он пробыл до 1818 года. По возвращении из Мобежа Лисаневича назначили начальником 7-й пехотной дивизии, а в 1824 году по личному избранию императора Александра I - командующим войсками на Кавказской линии. Тогда же он был произведён в генерал-лейтенанты.
Линию новый командующий застал в удручающем состоянии. Восставшая Кабарда, погромы русских селений закубанскими черкесами. Ещё и в Чечне вспыхнул бунт, грозя всколыхнуть весь Дагестан. Лисаневич отправился в Чечню выручать гарнизон Герзель-аула. Его-то спас, но сам был смертельно ранен предательским выстрелом какого-то горца из Аксая. Умирающего генерала перевезли в крепость Грозную, где он и скончался 22 июля 1825 года.
17-й Егерский полк после него в 1809 году принял Пётр Степанович Котляревский. Полк этот, как мы знаем, был разобщён. Батальоны несли службу в разных, удалённых друг от друга местах, поэтому действовать против крупных сил неприятеля всегда приходилось малым числом. Котляревский блестяще справлялся с этой задачей.
Он с отрядом всего в четыреста сорок человек смог взять неприступный Мигри, когда эту крепость в 1810 году захватило персидское войско численностью до двух тысяч сабель.  Горными тропами, то взбираясь на вершины, то спускаясь в пропасти, русский отряд незамеченным подобрался к Мигри. Произведя неожиданную атаку, выбил неприятеля. А потом героически выдержал осаду против пятитысячного корпуса Ахмет-хана. И затем, когда враг, так и не сумевший ворваться в крепость, отходил за Аракс, Котляревский внезапно ударил ему в спину, опрокинув и окончательно разгромив.
В том же году Петра Степановича назначили командиром Грузинского гренадерского полка, вручив Георгия четвёртой степени и золотую шпагу с надписью «За храбрость». В декабре 1811 года он во главе двух батальонов отправился покорять грузинскую крепость Ахалкалаки. Так же, как и в Мигри, незаметно прошёл к ней заснеженными горами, внезапно атаковав ночью. К утру крепость оказалась в его руках. Большая часть гарнизона была переколота, остальные бежали. Взято два знамени, шестнадцать орудий, много пороха, оружия и снарядов. Благодаря этому подвигу Котляревский стал генерал-майором в свои неполные тридцать лет.
Вскоре он вернулся к 17-му Егерскому полку, будучи уже бригадным командиром, и вместе с ним встретил 1812 год, прошедший в безуспешных попытках главнокомандующего договориться о мире с Персией. Аббас-Мирза вновь повёл свою тридцатитысячную армию на завоевание Грузии. В этот раз не через Карабаг, а в обход, через Ширван. Разгадав его намерения, Котляревский собрал отряд в полторы тысячи штыков и пятьсот сабель, сказав перед выступлением:
- Братцы! Нам должно идти за Аракс и разбить персиян. Их на одного десять; но каждый из вас десяти стоит, а чем более врагов, тем славнее победа. Идём, братцы, и разобьём!
И пошли, и разбили на чужой территории, прогнав целую армию за реку Дараут. Но и там настигли в укреплённом Асландузе, ночной атакой добив целую армию.
- Не щадить никого! - скомандовал Котляревский.
После этих слов началась такая резня, остановить которую не в силах был даже командир, сколько бы ни кричал: «Довольно!» Персидское войско буквально истребили. Ни о каком вторжении Аббас-Мирза помышлять уже не смел. Слух об этой победе быстро разлетелся по ханским и татарским владениям, посеяв такой ужас, что готовый вот-вот начаться мятеж утих сам собой. Никто и не думал бунтовать, рискуя навлечь на себя гнев русского штыка.
Наградили Котляревского чином генерал-лейтенанта и орденом Георгия третьей степени.
Но в Талышинском ханстве оставалось ещё одно довольно сильное персидское войско - в Ленкорани, превращённой в неприступную крепость. Конечно, слава побед Котляревского летела далеко впереди, что позволило ему без единого выстрела занять передовое укрепление - Аркевань. Однако четырёхтысячный гарнизон Ленкоранской цитадели на предложение сдаться ответил молчанием. Оставалось только штурмовать, поскольку орудия не причиняли стенам ровно никакого вреда.
Понимая, что здесь он либо победит, либо умрёт, Котляревский издал приказ:
«Истощив все средства принудить неприятеля к сдаче крепости, найдя его к тому непреклонным, не остаётся более никакого способа покорить крепость сию оружию российскому, как только силою штурма. Решаясь приступить к сему последнему средству, даю знать о том войскам и считаю нужным предварить всех офицеров и солдат, что отступления не будет. Нам должно или взять крепость, или всем умереть, за тем мы сюда присланы. Я предлагал два раза неприятелю о сдаче крепости, но он упорствует; так докажем же ему, храбрые солдаты, что силе штыка Русскаго ничего противиться не может: не такие крепости брали Русские и не таких неприятелей, как персияне, а сия - против тех ничего не значит. Предписывается всем первое: послушание; второе - помнить, что чем скорее идём на штурм и чем шибче лезешь на лестницу, тем меньше урон и вернее взята крепость. Опытные солдаты сие знают, а неопытные поверят; третье - не бросаться на добыч, под опасением смертной казни, пока совершенно не кончится штурм, ибо, прежде конца дела, на добыче солдат напрасно убивают. По окончании же штурма приказано будет грабить и тогда всё солдатское, кроме что пушки, знамёна, ружья со штыками и магазейны принадлежат Государю. Диспозиция штурма будет дана особо, а теперь остаётся мне только сказать, что я уверен в храбрости опытных офицеров и солдат Грузинскаго гренадерскаго, 17-го Егерскаго и Троицкаго пехотнаго полков; а малоопытные Каспийскаго баталиона, надеюсь, постараются показать себя в сём деле и заслужить лучшую репутацию - чем до сего между неприятелями и чужими народами имеют. Впрочем, ежели бы, сверх всякого ожидания, кто струсил, тот будет наказан как изменник. Здесь, вне границ, труса разстреляют или повесят, не смотря на чин».
Штурм дался нелегко. С большим трудом и ценой огромных потерь солдаты взобрались на стены. А там уже рукопашная, в которой русским нет равных, а неприятельские потери быстро нагоняют и перевешивают наши. Крепость взяли. Но там, под её стенами, был тяжело ранен Котляревский. Одна из пуль угодила в лицо, раздробив челюсть и повредив глаз.
За взятие Ленкорани он получил орден Георгия второй степени. Однако полученные раны лишили возможности продолжать службу на благо царю и отечеству. Будучи вынужденным уйти в отставку, он тридцать девять лет прожил как мученик, безропотно перенося тяжкие страдания. Из правого уха у него вышло порядка сорока костей. Лицо перекосило на правую сторону. Одного глаза, как мы уже знаем, он лишился. В отставке Пётр Степанович купил небольшое имение близ Бахмута под названием Александрово, в котором и поселился.
В 1826 году император Николай I пожаловал ему чин генерала от инфантерии, предложив должность главнокомандующего на Кавказе в новой войне с Персией и Турцией. Котляревский был тронут до глубины души вниманием государя, но боли в голове, не позволявшая выходить зимой на воздух, вынудили его ответить отказом на всемилостивейшее приглашение.
Он тихо скончался в кругу близких и друзей 21 октября 1851 года в Крыму, дожив до семидесяти лет. Покоится в Добром Приюте, прекрасной усадьбе на взморье близ Феодосии, куда переселился в 1838 году. Там сад рядом с берегом, где мирный сон израненного в боях генерала баюкает вечный плеск неугомонных черноморских волн.
В последний день жизни рядом с Котляревским находились племянница и её муж, бывший сослуживец Петра Степановича, генерал Пётр Антонович Ладинский.
Будучи ещё поручиком, он получил серьёзную рану во время летнего похода Карягина в 1805 году. После выздоровления с конца этого же года исполнял различные поручения в Шамшадили, где постоянно квартировали две роты 17-го Егерского полка. Находясь там довольно долго, молодой штабс-капитан изучил язык шамшадильских татар. Согласуя все свои действия с обычаями и нравами этого народа, Ладинский заслужил доверие местного султана Насиб-бека и его агаларов. Они подали главнокомандующему прошение назначить Ладинского моуравом, то есть управляющим этой области. Он руководил там с 1810 года. Был произведён в капитаны. Располагая крайне малыми силами, сумел отразить вторжение персидских войск под командованием сына шаха Али-шах-заде. За это в 1811 году получил майорский чин, а буквально через год и подполковничий. Сражался с мятежниками в Грузии, участвовал в походе 1813 года в Гюлистан и присутствовал при заключении мира с Персией.
В 1816 году Ладинский произведён в чин полковника и назначен командиром 17-го Егерского полка вместо умершего Парфёнова. Правда, полк назывался теперь 7-й Карабинерный, а в недалёком будущем должен был стать Эриванским гренадерским. Прослужив там до 1822 года, Ладинский по болезни вышел в отставку, оставаясь приписанным к войскам Кавказской армии.
Востребовали отставного полковника лишь через восемь лет, назначив помощником окружного генерала 7-го округа Внутренней стражи. А в 1831 году он получил должность помощника генерал-интенданта 1-й армии. Затем, спустя три года, стал полевым генерал-провиантмейстером в той же армии, и в 1835 году произведён в генерал-майоры.
Высочайшим указом Правительствующему Сенату от 8 февраля 1847 года Ладинский уволен со службы «по совершенно разстроенному здоровью». В отставке он жил в своём имении, в селе Петровском под Керчью, исключая тот период, когда вместе с женой помогал совершенно больному Котляревскому коротать одиночество. Скончался Пётр Антонович 26 ноября 1865 года.
Упомянутый здесь Иван Иванович Парфёнов, как мы помним, в 1806 году вывел свой отряд из мятежного Шекинского ханства. Многие ставили ему это в укор, ни на секунду не задумываясь о малом числе русских войск и вероломстве Селим-хана, чья преданность до того момента ни у кого не вызывала сомнений. В один голос пеняли, что отход этот явился ошибкой военно-политического значения, из-за которой призвать Селима к ответу пришлось гораздо позже, чем следовало бы. Майор Парфёнов долгое время оставался в Елизаветполе, отвечая там за безопасность всего округа.
Его предел прочности наступил, спустя неполных девять лет после смерти Карягина, когда Иван Иванович был уже в чине подполковника и в должности командира 17-го Егерского полка. Он скончался, как и его легендарный шеф, от болезни 29 апреля 1816 года, находясь на службе.
Продолжали служить и другие офицеры.
Князь Туманов Семён Осипович 9 декабря 1807 года был уволен со службы капитаном. Однако с мая 1817 года он вновь среди гренадёр по переводу из Грузинского полка. Через год в чине майора переведён в батальон Тифлисской внутренней стражи.
Астафий Якимович Чичканёв получил штабс-капитана и в 1812 году переведён в Грузинский гренадерский полк.
Рафаил Сергеевич Егулов дослужился до майора и 8 февраля 1811 года уволен в этом звании по болезни.
Матвей Алексеевич Павленко, бывший адъютантом при Карягине, уволен со службы из-за ранений майором 8 февраля 1814 года.
Алексей Иванович Клюкин также стал майором. Был изранен и уволен по здоровью, но гораздо раньше — в 1808 году. Вместе с ним ушёл в отставку и его друг, тоже майор, Фёдор Васильевич Вихляев.
Никифор Иванович Савченко-Боженко уволен со службы 30 января 1808 года в звании штабс-капитана. Тем же числом ушёл в отставку майор Карачев Иван Иванович. Оба из-за ранений.
Горе-пьянице Давиду Егоровичу Мансурадзиеву, некогда разжалованному в рядовые, вернули звание поручика за подвиги при Ханашине. 11 января 1810 года он в чине штабс-капитана переведён в Кизлярский гарнизонный полк...
Много ещё о ком, упомянутом и не упомянутом, стоило бы рассказать, причём не сухими биографическими данными, а развёрнутым, подробнейшим жизнеописанием. Жаль, этого не охватить узкими рамками одной и даже нескольких книг.
Впрочем, о судьбе некоторых всё же скажем. Они выбиваются из общего списка.
Итак, Емельян Корнилович Лисенко. Тот самый поручик, бежавший к персам 25 июня 1805 года. Что же стало с ним?
Из беглых русских солдат и офицеров Аббас-мирза набирал инструкторов для «введения и утверждения системы недавно принятой воинской дисциплины». Даже униформа новых частей поначалу была установлена по русскому образцу. Не стал исключением и Лисенко.  Как мы знаем, он командовал образцово-инструкторской русской ротой в Тавризе. Там его воочию видел адъютант Гудовича капитан, а впоследствии майор Степанов, посланный к Аббас-Мирзе на переговоры. Тогда, в январе 1807 года Степанов писал: «Посмотрел на Лисенка и наших солдат, в ружье стоявших, до ста человек, в тонких мундирах. Шах-зада невероятно хорошо их содержит и любуется ими». А в 1808 году его заметили в Нахичеване, где бывший поручик обучал персов так называемому регулярству.
Недолго служил изменник в неприятельской армии. Месть настигла его в 1810 году при разгроме персидского войска на Араксе после неудачной осады Мигри. Там Лисенко и был убит вместе с уничтоженной Котляревским ротой русских дезертиров.  Троих взяли в плен, среди которых был и рядовой Иван Ефимов. Их повесили «за измену вере и отечеству».
Но помимо Лисенко бежал в Персию и небезызвестный нам майор Наум Кочнев, бывший при Карягине комендантом Елизаветполя. Какой злой рок или бедственный случай погнал его на чужбину, о том нам не известно. Французский инженерный капитан Вердье впоследствии утверждал, что вместе с ним в 1808 году Эриванскую крепость укреплял по всем европейским военным правилам бежавший «подполковник Кочнев». На персидской службе этого офицера ценили, не взирая на то, что никогда против своих он оружия не обращал, хотя от него это настоятельно требовали. Кочнева использовали внутри Персии, в делах против племён, нередко восстающих друг на друга.
По слухам он хотел вернуться на родину. Вроде бы даже пытался бежать, за что и поплатился. Персы, лёгкие на расправу, сбросили Кочнева с моста, на строительстве которого он в ту пору как раз и трудился.
На кладбище в Тавризе имеется могила с надписью на русском языке: «Тифлисского мушкетёрского полка Майор Наум Кочнев».
А вот что касается тела князя Цицианова, то его перезахоронили. Сначала в 1806 году перенесли в армянскую церковь, расположенную в Бакинской крепости. Но уже через пять лет увезли в Тбилиси, поместив прах покойного в Сионский собор.
А на месте убийства, невдалеке от Шемахинских крепостных ворот, воздвигли обелиск.

* КОНЕЦ *

0


Вы здесь » В ВИХРЕ ВРЕМЕН » Архив Конкурса соискателей » Предел прочности